Разрушитель меча
Шрифт:
Ну, может один или два человека и захотят. Может даже три или четыре.
Хотя достаточно будет и одного.
Мы посмотрели друг на друга, упрямо не желая сдаваться. Чалый пустил слюни на левое плечо Дел, и с гримасой отвращения она скинула с бурнуса скользкий комок изжеванной травы. Жеребец тем временем копал яму, поднимая в воздух тяжелую Южную пыль, которая оседала на моих ногах, обутых в легкие сандалии.
И мне пришло в голову, что неплохо было бы помыться. Я всегда старался быть чистым, хотя в пустыне это трудно. Под солнцем человек потеет, пыль прилипает к поту, и скоро
Я не мылся уже несколько дней. Вспотевший, пьяный, истекавший кровью, я не думал о чистоте, и грязь на мне успела запечься слоями. Мне очень нужно было помыться. А если бы мы задержались и сняли комнату, я мог бы окунуться в бочку с водой…
Но.
— Думаешь желающих будет так много? — наконец спросил я, пытаясь уйти от темы разговора.
Она пожала плечами, тоже не желая спорить дальше, думая, как и я, о другом.
— Мы убили джихади. Вернее человека, которого они считают джихади. Для них теперь все уничтожено — предсказание, Оракул, обещание перемен. Не все, конечно, кинутся за нами в погоню, но фанатики не сдадутся.
— Если твой брат не сумеет им все объяснить. Убедить их, что Аджани не тот человек.
Тем человеком был я, но вряд ли они мне поверят. Для всех на Юге — по крайней мере для людей, которые знали меня, а это не совсем весь Юг (хотя я это часто утверждаю) — я был Песчаным Тигром. Танцором меча. Не мессией. Не человеком, который должен был каким-то образом превратить песок в траву.
Дел многозначительно подняла палец и по этому жесту я понял, что она собирается поставить меня на место, указав на явные ляпы в моих логичных рассуждениях. Это всегда доставляло ей удовольствие. Дел нравилось думать, что она может мне что-то объяснить.
— Если мой брат может говорить. Ты утверждаешь, что может. Ты утверждаешь, что он говорил…
— Говорил. Я слышал. И многие слышали. А ты это пропустила только потому что была занята танцем с Аджани.
— Это был не танец, — тут же перебила она (доверьте женщине поменять тему разговора в середине дискуссии). — Танец по сути своей благороден. Это была казнь.
— Ну хорошо… — Дел была права, но рассуждать на эту тему я не собирался. У нас было достаточно других дел. — Слушай, я не знаю, что на уме у этих религиозных дураков, и ты не знаешь. Может они уже вернулись в Искандар…
— А что за пыль мы видели утром?
Признаю, иногда она бьет в точку.
Я вздохнул.
— Купи все в дорогу, баска. А я куплю немного вина.
— И воды.
— Да. И воды.
И акиви. Но ей я об этом не сказал.
В конце концов она пошла меня разыскивать. Я ждал ее прихода, зная, что любая женщина поступила бы так. Женщины заставляют вас ждать целую вечность когда вы хотите куда-то ехать, но если им нужно отправляться в дорогу, они не позволят вам задержаться ни на минуту. Я торопливо проглотил акиви.
Уже вторую чашку, но Дел об этом не узнает.
В комнате был полумрак, потому что кантины в пограничных городах — да и в любом пустынном городе, если уж на то пошло — днем освещаются только солнечным светом. Здесь, на Юге, солнечные лучи проходят долгий путь. Специальных окон в домах никогда не делают,
Дел откинула полог, подвешенный у двери, чтобы в комнату не летел песок, и вошла в кантину. Ей достаточно было одного взгляда, чтобы понять, куда она попала. Кантина была маленькая, грязная, убогая. В ближайшем к двери углу, в грязи валялось едва дышащее тело, глубоко ушедшее в мечты хува. Второе тело, более похожее на живого человека, сгорбилось на табуретке около одного из восточных «окон». Когда Дел вошла, сидящий на табуретке что-то пробормотал и выпрямился. Я уже привык, что появление Северянки не остается незамеченным. Интересно, привыкла ли она. На одну секунду я вдруг увидел Дел глазами обычного Южанина, вспомнил, как сам смотрел на нее при первой встрече. Она была — и осталась — очень эффектной: высокая, с длинными руками и ногами, гибкая, невероятно изящная. Не женоподобная, а женственная во всех тонкостях этого слова. Даже скрытое под белым бурнусом, ее тело завораживало. А уж о лице и говорить нечего. Глубоко внутри меня что-то вспыхнуло. Это было не просто желание: меня переполнило запоздалое осознание, и я удивился, как же то, о чем другие мужчины могли только мечтать, досталось мне.
Мне стало легко и приятно.
Я приподнял чашку.
— Да озарит солнце твою голову.
Дел задумчиво осмотрела меня.
— Ты закончил?
Я по-дурацки ухмыльнулся, еще не оправившись от потрясения.
— Глоток, всего глоток… — и допил последние капли из чашки.
Голубые глаза сузились под подозрительно нахмуренными бровями.
— И сколько ты успел выпить?
Потрясение прошло, я вернулся к реальности и вздохнул.
— Столько, сколько можно успеть за короткий момент свободы, дарованный мне пока ты собиралась в дорогу, — я исследовал внутренности чашки, но акиви больше не обнаружил.
— С твоими темпами ты мог бы успеть выпить кувшин, — она недоверчиво посмотрела на мои фляги. — Ты в состоянии ехать?
— Я родился на спине лошади, — отрезал я, поправляя ремни фляг.
— Сочувствую твоей матери, — Дел наклонилась, чтобы поднять мешок. — Ты идешь?
— Уже пошел, — я быстро прошел мимо нее, задержавшись ровно настолько, чтобы повесить на ее протянутую руку пять фляг.
Всю дорогу от кантины Дел шипела, пытаясь распутать перекрутившиеся ремни.
— Я не понесу твое мерзкое акиви.
— Акиви несу я, у тебя вода.
Дел внимательно разглядывала меня, пока я садился на жеребца.
— Справедливое решение. У меня больше фляг чем у тебя.
— Я взял воды с избытком, — согласился я. — Мне пришло в голову, что у тебя случайно может возникнуть желание умыться.
Я развернул жеребца, пока Дел садилась, и мысленно усмехнулся, заметив, что она исподтишка дотронулась до лица. Вообще-то Дел не тщеславна, хотя боги благословили ее втройне, но я не встречал ни одной женщины, в которой тщеславия не было бы ни капли.