Разрушитель

Успенская Ирина

– Что есть правда, отец Жириш? – Алан решительно выпил горькую воду и вернул старику пузырек. – Иногда ложь честнее любой правды.

Перед глазами мелькнуло лицо черноглазого бога, лгуна и манипулятора, который все же болеет за свой мир, хотя и делает вид, что просто развлекается.

В коридоре Алан сдал отца Жириша на попечение молодого ксена, выполняющего при старике роль секретаря, и, кивнув Ворону, направился в сторону своих покоев.

– Знаешь, где разместили Василию?

– Рядом с вашей спальней.

Она уже прибегала, пока вы совещались. Смешная девчонка, – улыбнулся телохранитель. – Бойкая.

Алан скривился, вспоминая их последнюю встречу, тогда девочка рыдала и угрожала сбежать, что могло измениться за несколько месяцев?

– Слушай, Ворон, как думаешь, если нам изменить календарь, это будет слишком большой наглостью с моей стороны? Насколько было бы удобнее разбить сезоны на четкие месяца, привязаться к равноденствию...

Послушник покосился на Алана, принюхался, потом понимающе приподнял уголки рта, обозначая улыбку.

– Настойка гриба муно. Очень дорогая вещь и очень редкая.

– И что?

– Главное, чтобы вас ворожея не встретила, будет ругаться, – понизил голос Ворон. – Очень сильное обезболивающее, но к нему можно привыкнуть.

– Наркотик.

Алан это подозревал, но не жалел, что принял помощь отца Жирища, боль исчезла, осталось лишь легкое покалывание в висках, но с этим можно было жить. Правда, и эйфории обещанной не наступило. И слава Богу!

– Где можно достать эту настойку?

– Друиды их не применяют, считают, что вреда больше, чем пользы, поэтому искать надо у купцов с Юга.

– Займешься?

Ворон посмотрел внимательно, и герцог даже слегка смутился под его взглядом.

– Просто чтобы было, мало ли, что может случиться, – пояснил он. – Вдруг придется делать операцию. Или станет так тоскливо, что захочется наложить на себя руки...

– Это плохое решение, сир, но я попробую достать вам небольшой запас. Но сразу предупреждаю, если посчитаю, что вы стали зависимы от гриба, я приму меры.

– Я постараюсь не давать тебе повода.

– Постарайтесь. Я видел, как люди сходят с ума, когда их лишают настойки. Есть много способов веселить ум и тело, но гриб муно – худшее, что дал нам Вадий.

Видно, отец Жириш действительно стоит одной ногой в могиле, коль прибегает к такому радикальному методу лечения. Жаль старика, Алану он понравился.

Дверь в покои Василии не охранялись, и Алан сделал себе зарубку на памяти выговорить по этому поводу Серому. В небольшой комнате горела всего одна свеча, девочка сидела за столом, поджав под себя ногу, и усердно что-то писала, высунув кончик языка. На ней была беленая полотняная рубашка, поверх накинут большой пуховый платок, на маленьких ножках - валенки, толстая черная коса перевязана атласной лентой, в неровном свете сверкают камешками маленькие сережки. Увидев, кто вошел в комнату, она ойкнула и вскочила, задев рукой плошку с чернилами.

–

Вот же ж, зараза! – прошептала, выхватывая со стола лист бумаги и расстроенно глядя на расплывающееся по столу чернильное пятно.

– Брось, горничная приберет, – улыбнулся Алан, наблюдая за девочкой и не очень хорошо понимая, как себя с ней вести.

Даже та часть, которая была недавно Викторией, молчала настороженно и немного напряженно.

– Так не отмоется, – шмыгнула носом Василия. – Я хотела, а теперь... вы тоже... выгоните меня, да? – выпалила она, глядя на Алана повлажневшими глазами.

– Знаешь, я сам пару раз в стену чернильницей кидался. Так что пенять тебе за случайно разлитые чернила никакого права не имею.

Алан огляделся: камин, кровать, аккуратно заправленная цветастым одеялом, стол, стул да сундук, на котором лежало серое шерстяное платье с белым кружевным воротничком. Он устало сел на кровать и поманил к себе настороженную девочку.

– Ну, иди, хоть обниму.

Того, что Василия бросится в объятия, Алан не ожидал и растерялся, а когда девочка прижалась к нему и зарыдала в голос, почувствовал, как защемило сердце и дрогнула его рука, обнимающая худенькие плечи ребенка. Что-то сместилось в душе, то самое, отвечающее за материнский инстинкт и душевное тепло, то, без чего не чувствуешь себя полноценным. Как бы там ни было, а Васька его дочь, и сейчас ей очень плохо.

– Эй, перестань разводить сырость. – Он легонько погладил ее по спине. – Что-то у нас с тобой каждая встреча со слезами проходит. Ну, Вась, прекращай, чего ревешь-то?

Но девочка никак не успокаивалась, она захлебывалась слезами, подвывая и судорожно всхлипывая, и Алан не придумал ничего лучшего, чем подхватить ее на руки и выглянуть в коридор.

– Ворон, найди ворожею, пусть заварит успокоительный сбор.

– Кир Алан, зачем вы довели ребенка до истерики? – полный негодования голос Валии раздался неожиданно громко. – Несите ее сюда.

Алан занес притихшую Василию в свою спальню и попробовал опустить на кровать, но девочка вцепилась в него двумя руками и только прижалась сильнее.

– Я совершенно не знаю, как вести себя с девочками, – жалобно глядя на Валию, прошептал Алан. – У меня всегда были только сыновья!

– Кирена Василия, – строго произнесла Валия, намочив полотенце водой из кувшина и отжав его прямо на пол. – Вам следует приложить к лицу холодное, иначе глаза опухнут, и вы станете некрасивой.

– И пусть, – буркнула девочка, но полотенце взяла. Вытерла лицо, шумно высморкалась и, аккуратно сложив полотно, положила его на колени, а сама опять прижалась к Алану и еще пару раз всхлипнула. – Я не хотела плакать, – шмыгнула носом. – Оно само как-то получилось. Я хотела вам письмо написать, что буду хорошей дочкой, чтобы вы меня не выгоняли, а потом... разлила чернила, и вот...

– Тихо, тихо! – Алан прижал ее сильнее. – Ты меня утопишь! Никто тебя не выгонит. Никто и никогда! Кто тебе сказал такую глупость?