Разведчик
Шрифт:
Пальчики, однако, у этой магички… ну и реакция тоже ничего.
— Не надо, — говорит она, — меня так трогать.
— Больше не буду, — обещаю. — Я вообще просто попрощаться хотел… хоть с кем-нибудь. И… ты сможешь эту парочку потом утащить?
— З-запросто, — а язык у нее все-таки заплетается. — Б-берем левитирующее з-заклинание…
— Знаешь, — говорю, — давай без технических подробностей.
— В-вытащу я их, не волнуйся. — Елика голову в мою сторону чуть повернула, взгляд… как же это… а, сфокусировала. — Запей.
— Что?
— Пилюлю. Запей.
Был
Взял свою кружку, тяну — не идет. Сильнее тяну — не идет. Словно у нее донце к столешнице электросваркой приварили. Донце глиняной кружки к деревянному столу! Приехали, называется. Хватай мешки — вокзал отходит!
Попробовал Колину поднять — все в порядке, кружка, как кружка. А моя — только вместе со столом.
— Эй, магичка, — спрашиваю, — твои штучки?
— Что?
— С кружкой. Ты приклеила?
— Т-ты о ч-чем?
Я еще раз за свою кружку взялся, дернул так, что, кажется, у стола ножки приподнялись…
— Вот, — говорю, — об этом.
Елика на кружку уставилась, моргнула пару раз, а потом спокойно так руку протягивает и р-раз — поднимает. Без всякого, что характерно, усилия.
Я у нее кружку забрал, отпил пару глотков, обратно на стол поставил. Подождал чуть и снова поднял. Тоже без всяких усилий. На донце посмотрел — кружка как кружка, никаких следов клея или, допустим, цемента.
Поставил обратно, на Елику уставился. А она — на меня. Минуты две так молча друг на друга глазели.
— Ну и что, — спрашиваю наконец, — это было?
— Ты меня об этом спрашиваешь? — удивляется магичка.
— А кого?
— Откуда я знаю! Твоя же кружка!
— Ну маг-то из нас двоих — ты!
— И что? — удивляется Елика. — Это, — на кружку кивает, — не магия, а… чушь какая-то. Фло… фле… флюктуация.
— Чего?
— Стихийное проявления Хаоса в порядке Обыденности, — зевает магичка. — Такое объяснение тебя устроит?
— Нет.
— А другого, — ухмыляется Елика, — не будет. По крайней мере, от меня не дождешься. И вообще, — вскидывается, — тебя ведь, кажется, ждут? Вот и иди себе… лесом.
— Только без нервов. Уже иду. Гимнастерку вот только натяну.
Елика на меня рукой махнула — небрежно так, словно от мухи занудливой отмахивалась, и р-раз — гимнастерка уже на мне оказалась. Даже застегнутая на все пуговицы. Одно плохо — наизнанку.
В самом деле, думаю, пойду я отсюда… пока еще что-нибудь к чему-нибудь не приклеилось. Подметки сапог, например, или там штаны на заду. Елика эта, опять же… и с обычным-то человеком договориться непросто, когда он выпивши, а уж с магами этими… пошлет он тебя лесом и пойдешь… лесом. Все триста кэмэ до ближайшего населенного.
Ладно.
Минут десять я проплутал, пока во двор выбрался. Потом еще столько же потратил, пока выяснил, где мой комбриг квартирует. Он-то мне никаких ориентиров не указал — ищи, мол, разведка, ищущий, как говорил старшина Раткевич, да обрящет.
Я бы и дольше плутал, да повезло — наткнулся на Вельта, австрийца этого… недобитого. Он как
— О, камрад Сергей. А где ты потерял моего друга Николая?
— Как же, — отзываюсь, — потеряешь его. Этот Сусанин сам кого хочешь потеряет.
— О да, я понимаю, — кивает Рудольф. — У местных жителей не было слова «загул»… пока не появился Николай.
Да уж, думаю, наших по этому делу даже в аду, наверное, разыскать можно. Если таковой существует — а у меня последнее время представления о невозможном сильно поколебались, — то, зуб даю, наверняка нашлись какие-нибудь славяне, что с чертями стаканулись, из котлов аппарат наладили и пошли из смолы пойло гнать соответствующего качества.
— Слушай, — спрашиваю, — а ты, часом, не в курсе, где товарищ комбриг расквартировался?
— Оберет Клименко? — уточняет Вельт. — У него кабинет в западном крыле. Во-он по той лестнице на третий этаж и направо. Четвертая дверь.
— Зер гут и дашке шен.
За что люблю немцев — так это за точность с аккуратностью. Исключительно приятное качество для «языков», доложу я вам. Того же нашего рядового Ваньку — душу из его выйми, ничего путного не добьешься, и не потому, что он весь из себя такой стойкий, а просто не знает он ни черта. А возьмешь, бывало, какого-нибудь гренадера, да поговоришь с ним — прямо песня, только на схему наносить успевай. Даже мер воспитательных принимать иногда не приходится, сама же ихняя дисциплинированность помогает. Они же как размышляют — раз в плен попал, значит, больше не солдат доблестного вермахта, а военнопленный, и мы — его новое командование. Вывод — на наши вопросы надо отвечать… чтобы не убили здесь и сейчас. Эсманы, и те ломаются.
Да и вообще… фриц нынче, на третий год-то, далеко уж не такой отборный, что в 41-м.
Попадаются, конечно… отпетые, но редко.
Вот и этот… Рудольф. Такое целеуказание выдал — любо-дорого.
Поднялся я по лестнице этой на третий этаж. Точнее — вскарабкался, потому как лестница для подъема по ней была приспособлена неважно — узенькая, винтовая, ступеньки высокие, так что колени чуть ли не к подбородку задирать приходится. Зато, думаю, оборонять ее, должно быть, сплошное удовольствие — сиди себе наверху да знай гранаты на головы скатывай.
Нашел нужную дверь — хорошая такая дверь, дубовая, с ходу на ура не вынесешь, разве что гранатой, прислушался — тишина — и осторожно постучал… сапогом.
— Заходи.
Я и зашел.
Честно сказать — кое-какой тремор у меня наблюдался. Не люблю я вот такие визиты к вышестоящему командованию… и ничего хорошего от них не жду. Когда все идет как должно, командование не нами интересуется, а результатами нашей работы. Зато вот когда результатов нет… тогда… Во-оздух!
У нас был наш капитан — и он для нас был всем. Отцом родным, матерью заботливой… господом богом и сатаной в одном лице. Он посылал нас на смерть — и вытаскивал с того света, а мы верили в него беззаветно. И Генка Пряхин тогда, зимой, приполз с пятью пулями в теле именно потому, что боялся подвести капитана… подвести нас.