Река
Шрифт:
– Довольно!
– и Шадринский ладонью шлепнул по столу. Только что приходил Малиничев жаловаться на Бахметьева, а теперь Бахметьев - жаловаться на Малиничева. Всякая бестолочь и дрязги! Как будто у него не хватает своих забот!
– Я не желаю слушать ваших рассуждений о начальстве. Будьте любезны оставить меня в покое. Сейчас я очень занят. До свидания!
Бахметьев встал. Больше ему здесь делать было нечего.
– До свидания, товарищ командующий, - сказал он.
У двери, не удержавшись, обернулся и увидел, что Шадринский уже вытащил из
Коридор был необычайно грязным. Убирать его, очевидно, считалось излишним. В одной из ближних кают медленно постукивала пишущая машинка, на которой какой-то писарь печатал одним пальцем, а чуть подальше кто-то так же лениво играл на балалайке.
Штаб был под стать своему командующему, а командующий Иван Шадринский просто сошел с ума. Неужели он мог не понимать, чем все это должно кончиться?
– Здорово, капитан!
– Рядом с ним, засунув руки в карманы, стоял улыбающийся Борис Лобачевский.- О чем мечтаешь?
– Здравствуй, - неохотно ответил Бахметьев, но Лобачевский сразу подхватил его под руку,
– Идем. Я провернул совершенно гениальную комбинацию. Множество удовольствия и немало пользы. Тебе выдадут по меньшей мере полкрынки молока. Подожди, я вызову верховного жреца Бабушкина.
– Распахнул одну из дверей и крикнул: - Товарищ начальник распорядительной части!
– А?
– отозвался сонный голос.
– Распоряжаться вам сейчас не нужно, потому что трудовой день кончился. Идем пить молоко. Дают просто так. Даром,
– Где?
– и с резвостью, которой от него никак нельзя было ожидать, Бабушкин выскочил в коридор.
– У одной моей знакомой коровы. Следуйте за мной и узнаете. Джентльмены, идем!
Бахметьев пошел. На корабле он свои дела уже сделал, и в штабе тоже. И вообще, после всего, что случилось, хорошо было послушать Бориса Лобачевского. Борис оставался таким же, каким он был в корпусе, - неисправимым и изобретательным шалопаем. Это было очень приятно. Это успокаивало.
– Как дают молоко?
– спросил Бабушкин.
– В крынках, - ответил Лобачевский.
– Осторожнее, тут где-то нагадила наша судовая собачка Попик, Представьте себе, уже убрали. Вот налаженность!
– Нет, почему дают?
– продолжал допытываться Бабушкин.
– Сейчас все объясню.
Они вышли на верхнюю палубу, а с палубы по сходне перебрались на пристань.
Ярко светило солнце, и в его лучах штабной пароход "Ильич" выглядел почти нарядно. Команда кучками стояла у поручней и внимательно следила за судовой собачкой Попиком, с диким лаем гонявшей воробьев на берегу. Это было хорошее, вполне мирное зрелище, и Бахметьев с облегчением вздохнул.
– Прежде всего прошу не удивляться, - начал Лобачевский.
– Я больше не минер, а врач. Флагманский врач флотилии. Понятно?
– Нет, - признался Бабушкин. От быстрой ходьбы он уже запыхался, и лицо его стало темно-красным.
– Непонятно.
– Не перебивайте, - и Лобачевский поднял палец.
– Итак, я не кто иной, как прибывший с флотилией знаменитый столичный специалист по таинственным болезням, а здесь есть одна девица, по имени Нюра, которая нуждается в моей медицинской помощи.
– Чепуха, - пробормотал Бабушкин, спотыкаясь о кочку.
– Совсем не чепуха, - возразил Лобачевский, а даже наоборот. У вышеупомянутой Нюры есть мама, а у мамы есть корова. Теперь, надеюсь, понятно? Бабушкин, задыхаясь, расхохотался:
– Здорово! Вот здорово!
Бахметьев тоже не смог удержать улыбки, Борис был верен себе. Выкинул очередную штуку и радовался, А его и Бабушкина потащил с собой, потому что ему нужны были зрители.
– Прошу прекратить легкомысленный смех, - строго сказал Лобачевский. Медицина требует к себе самого серьезного отношения. Пациентке уже двадцати два года, она все еще девица, и телосложение у нее самое округлое. Симптомы болезни: плохой сон, беспричинные головные боли, а иногда стесненное дыхание. Мой диагноз: фебрис женилис.
– Ой, уморил!
– захлебывался Бабушкин, стараясь не отставать.
– Совсем уморил!
– Я пропишу ей салол и валериановые капли, потому что больше ничего я у нашего лекарского помощника достать не мог, а это вполне безвредно. Лекарство, конечно, занесу в другой раз. Надо коровке дать время еще раз подоиться. Лобачевский горестно покачал головой:- Вы будете лакать молоко, а мне-то каково? Мне придется пройти за занавеску, велеть ей раздеться до пояса и со всех сторон ее выслушать. Фу, страшно подумать! Она такая мяконькая.
Бахметьев вдруг остановился. Дальше идти он просто не мог. Это была та самая проклятая гардемаринская лихость. Женщина - предмет любовных развлечений и хвастливых разговоров. Сплошная, непроходимая гнусность. Но хуже всего было то, что прямо высказать свои мысли он не смел. Ему мешало его собственное гардемаринское воспитание.
– Я совсем забыл, - пробормотал он, не глядя Лобачевскому в глаза.
– Мне нужно на корабль. Дела всяческие. Служба.
– Служба?
– И Лобачевский поднял брови. Он, конечно, понял, что служба была ни при чем, и неожиданно смутился: - Ну, ничего не попишешь.
– Но сразу же вскинул голову и с недоброй усмешкой добавил: - Смотри только не переслужи!
Бахметьев стоял неподвижно. На всей флотилии был один близкий ему человек - Борис Лобачевский, - и тот теперь становился чужим, Это было очень печально.
– Плохие дела, - сказал он. Нужно было хоть как-нибудь повернуть разговор в другую сторону, и он вспомнил: - Все из-за мокрой курицы, Ивана Шадринского.
Лобачевский продолжал смотреть на него все с той же усмешкой:
– Говоришь, из-за Ивана? Могу тебя порадовать. Его снимают, а завтра на его место приезжает новый товарищ командующий. Какой-то коммунист из матросов. Будет замечательно хорошо, не правда ли?