Река
Шрифт:
– Ну конечно, двенадцать.
– И Бахметьев тоже улыбнулся. О Малиничеве он уже забыл. Он совершенно ясно видел перед собой Плетнева, каким он был в корпусе, - широкоплечего, молчаливого матроса с унтер-офицерскими нашивками. Почему он теперь выглядел как-то моложе?
Лобачевский развел руками:
– Признаю свое поражение. Теперь я действительно припоминаю, что сбрехнул Лене Грессеру что-то в этом роде. И выходит - оказался пророком. Красота!
– Разве вы все вместе учились?
– спросил Мишень-ка Козлов. Он наконец обрел дар слова и решил
– Нет. Я у их благородий инструктором был. Таскал всякие тяжелые предметы и докладывал, что как называется - И Плетнев задумался.
– Смешно у нас бывало в минном кабинете, - сказал Лобачевский.
– Помните, как Леня убил змею?
– Ну как же, - ответил Плетнев, - этого не забудешь.
– В минном кабинете?
– удивился Мишенька.
– Откуда же она там взялась? Плетнев рассмеялся:
– В кабинете! Минер, объясните ему, в чем дело.
И Лобачевский объяснил.
В корпусе существовала старинная, веками освященная система "заряжать" преподавателей, иными словами- заставлять их рассказывать о всевозможных посторонних вещах.
Генерал-майор Грессер был по заслугам награжден прозвищем Самозаряжающийся Леня. Он с удовольствием рассказывал о чем угодно и чаще всего о том, как он убил змею.
– Вот иду я с Верочкой (и голос у Лобачевского зазвучал глухим генеральским басом).
– А что, эта Верочка молоденькая?
– интересуется класс.
– Чепухи, - ворчит Леня.
– Верочка - моя дочь. Ей тогда было шесть с половиной лет. И вдруг вижу - она ползет из кустов.
– Верочка?
– удивляются слушатели.
– Да нет же. Змея, конечно. С какой стати Верочка будет ползать в кустах. Тут я схватил...
– Змею? Верочку?
– Фу, глупые мальчишки! Палку! Зачем мне хватать змею или Верочку? Ну и трах ее по голове!
– Ой, неужели Верочку?
Тут уже Леня окончательно выходил из себя и ругался не меньше пятнадцати минут без перерыва. Получалось замечательно весело.
– Замечательно, - согласился Плетнев.
– Только минное дело от этого веселья страдало. Плоховато вы учились, товарищи гардемарины.
– Встал, подошел к одному из выходивших на корму окон и поднял одеяло.
За окном стоял сплошной туман. Даже труба ошвартовавшегося у борта буксира казалась плоской и будто полупрозрачной, а канонерских лодок вовсе не было видно.
– Ну, минер, сегодня вам практики не будет. Мины пойдем ставить завтра. Подумал, опустил одеяло и, в упор взглянув на Малиничева, закончил: Революционный дух у нас имеется, однако мы пока что тоже будем придерживаться оборонительного образа действий.
11
Это было шуткой, самой обыкновенной и неплохо задуманной шуткой, а получилось из этого черт знает что.
Ему захотелось разыграть всех этих ослов, и он превосходно вошел в свою роль. Пожалуй, даже слишком хорошо. Наболтал такого, что попал под подозрение. Какими странными глазами смотрел на него Плетнев!
Осторожно ступая, Малиничев шел по косогору. Шел сквозь густой туман, по рыхлой, осыпавшейся под ногами
Мальчишка Бахметьев прямо его обхамил, и это было еще хуже, чем холодный взгляд Плетнева. Не так опасно, зато совершенно невыносимо... "Вы тоже кое-чего не учитываете..." Прохвост желторотый!
Нет, пришло время весь этот узел разрубить, потому что дальше можно было еще хуже запутаться. Так, что совсем не выберешься. А сегодня все складывалось на редкость благоприятно. Особенно кстати был туман.
Впереди постепенно возникала какая-то темная масса. Это наконец был "Уборевич", и Малиничев прибавил шагу.
Вахтенный встретил его у трапа. Он стоял закутанный в тяжелый тулуп, на котором блестели крупные капли росы.
– Так, так, - благодушно сказал Малиничев.
– Это вы правильно делаете, товарищ вахтенный, что стоите именно здесь. Сейчас на реке ничего случиться не может, а с берега мало ли кто залезет. Враг рядом.
Вахтенный слушал его с полным безразличием. Даже нельзя было понять, слышит он вообще или нет. Ему, видимо, смертельно хотелось спать.
– Вот, никуда отсюда и не отходите.
– Есть, - еле слышно ответил вахтенный и на мгновение закрыл глаза.
Малиничев прошел к себе в каюту и быстро переоделся с ног до головы. Белья не переменил, потому что это было дурным предзнаменованием, но надел новую тужурку и брюки, и даже крахмальный воротничок.
На мгновение присел к столу и, чтобы не забыть, на листке бумаги изобразил участок реки с предполагавшимися к постановке минными заграждениями. Листок аккуратно сложил и спрятал в бумажник.
Разложил по карманам все, что у него было ценного, и в первую очередь, конечно, розовые коробки с ампулами. Достал из шкафа шинель и, раньше чем ее надеть, старательно ее вычистил; щетку повертел в руках, но, пожав плечами, бросил на койку.
Потом потушил свет и прислушался. На корабле стояла полная тишина. Только где-то вдалеке тонко свистел пар и постукивала какая-то помпа.
Вышел и бесшумно прикрыл за собой дверь. Тихо поднялся по трапу, а потом на цыпочках обошел надстройку он оказался на правом, обращенном к реке, борту.
Вахтенный, скорее всего, уже спал. Но даже если смотрел во все глаза, со своего места все равно не мог его увидеть.
Малиничев усмехнулся и заглянул за борт. Моторный катер стоял на месте. Только бы теперь не нашуметь.
Уцепившись за фальшборт, он спустил ноги в пустоту и сразу же нащупал ими выпуклую носовую часть катера. Опустил руки и присел на корточки. Теперь оставалось только подтянуться вперед, а потом отдать конец.
Это было совсем не просто. Одной рукой приходилось удерживать катер на течении, а другой развязывать отсыревший узел. Все тело дрожало от напряжения, и пальцы соскальзывали с изгибов толстого троса. Наконец узел все-таки подался, конец соскользнул в воду, и серый, с грязными потеками борт медленно поплыл в тумане. Прощайте, дорогие товарищи!