Ремесло
Шрифт:
(Впоследствии откровенничали реже. Каждый был занят собственным трудоустройством. Но тогда в нас еще сохранялся идеализм.)
Конферансье Беленький с порога восклицал:
– Я слышал, есть место на питомнике лекарственных змей. Работа несложная. Главное – кормить их четыре раза в сутки. Кое-что убрать, там, вымыть. подмести… Платят – сто шестьдесят в неделю. И голодным, между прочим, не останешься.
– То есть? – гадливо настораживался Баскин. – Что это значит? Что ты хочешь этим сказать?
Беленький в свою очередь повышал голос:
– Думаешь, чем их тут кормят? Мышами? Ни
На лице у Баскина выражалось крайнее отвращение:
– Неужели будешь есть из одного корыта со змеями? Стоило ради этого уезжать из Москвы?!
– Почему из одного корыта? Я могу захватить из дома посуду…
Сам Эрик Баскин тяготел к абстрактно-политической деятельности. Он все твердил:
– Мы должны рассказать людям правду о тоталитаризме!
– Расскажи, – иронизировал Беленький, – а мы послушаем.
Баскин в ответ только мрачно ругался. Действительно, языка он не знал. Как собирался проповедовать – было неясно…
Бывший фарцовщик Акула мечтал о собственном торговом предприятии. Он говорил:
– В Москве я жил как фрайер. Покупал у финского туриста зажигалку и делал на этом свой червонец. С элементарного гондона мог наварить три рубля. И я был в порядке. А тут – все заграничное! И никакого дефицита. Разве что кроме наркотиков. А наркотики – это «вилы». Остается «телега», честный производственный бизнес. Меня бы, например, вполне устроила скромная рыбная лавка. Что требует начального капитала…
При слове «капитал» все замолкали.
Музыковед Ирина Гольц выдвигала романтические проекты:
– В Америке двадцать три процента миллионеров. Хоть одному из них требуется добродетельная жена с утонченными манерами и безупречным эстетическим вкусом?..
– Будешь выходить замуж, – говорил Скафарь, – усынови меня. А что особенного? Да, мне сорок лет, ну и что? Так и скажи будущему мужу: «Это – Шурик. Лично я молода, но имею взрослого сына!..»Тут вмешивался Лемкус:
– Вы просто не знаете американской жизни. Тут есть проверенные и вполне законные способы обогащения. Что может быть проще? Вы идете по фешенебельной Мэдисон-авеню. Навстречу вам собака, элементарный доберман. Вы говорите: «Ах, какая миленькая собачка!» И быстрым движением щелкаете ее по носу. Доберман хватает вас за ногу. Вы теряете сознание. Констатируете нервный шок. Звоните хорошему адвокату. Подаете в суд на хозяина добермана. Требуете компенсации морального и физического ущерба. Хозяин-миллионер выписывает чек на двадцать тысяч…
Мы возражали:
– А если окажется, что собака принадлежит какому-нибудь бродяге? Мало ли на Бродвее черных инвалидов с доберманами?
– Я же говорю не о Бродвее. Я говорю о фешенебельной Мэдисон. Там живут одни миллионеры.
– Там живет художник Попазян, – говорил Скафарь, – он нищий.
– Разве у Попазяна есть собака?
– У Попазяна нет даже тараканов…
Экономист Скафарь хотел жениться на богатой вдове. Он был высок, худощав и любвеобилен. Кроме того, носил очки, что в российском захолустье считается признаком интеллигентности.
Мы интересовались:
– Что же ты скажешь невесте? Хай? А потом?
Скафарь
– Подлинное чувство не требует слов. Я буду молча дарить ей цветы…
Вновь подавал голос загадочный религиозный деятель Лемкус. Когда-то он был евреем, выехал по израильским документам. Но в Риме его охмурили баптисты, посулив какие-то материальные льготы. Кажется, весьма незначительные. Чем он занимается в Америке, было неясно.
Иногда в газете «Слово и дело» появлялись корреспонденции Лемкуса. Например: «Как узреть Бога», «Свет истины», «Задумайтесь, маловеры!»
В очередной заметке Лемкуса говорилось:
«Как замечательно выразился Иисус Христос…» Далее следовала цитата из Нагорной проповеди…
Так Лемкус похвалил способного автора.
Лемкус творчески развивал свои же идеи:
– Собака, я думаю, это мелко. Есть более эффективные методы. Например, вы покупаете старую машину. Едете в Голливуд. Или в Хьюстон, где полно миллионеров. Целыми днями разъезжаете по улицам, причем игнорируя светофоры. И, естественно, попадая в аварии. Наконец, вас таранит роскошный лимузин. В лимузине сидит нефтяной король. Вы угрожаете ему судебной процедурой. Нефтяной король приходит в ужас. Его время стоит огромных денег. Десять тысяч – минута. Ему гораздо проще откупиться на месте. Выписать чек и ехать по своим делам…
– А Бог тебя за это не покарает? – ехидно спрашивал Мокер.
– Не думаю, – отвечал Лемкус, – маловероятно… Бог любит страждущих и неимущих.
– А жуликов? – не унимался Мокер.
– Взять у богатого – не грех, – реагировал Лемкус.
– Вот и Ленин так думал…
Шло время. Чьи-то жены работали, Дроздов питался у знакомых, студию ему оплачивала «НАЙАНА», Лемкуса подкармливали баптисты. Ирина Гольц обнаружила в Кливленде богатого родственника.
А мы все строили планы. Пока однажды Мокер не сказал:
– А я, представьте себе, знаю, что мы будем делать.
Дроздов заранее кивнул. Эрик Баскин недоверчиво прищурился. Я вдруг почувствовал странное беспокойство.
Помедлив несколько секунд, Мокер торжествующе выговорил:
– Мы будем издавать вторую русскую газету!
Сентиментальный марш
Подсознательно каждый из нас мечтал о русской газете. Ведь журналистика была нашей единственной профессией. Единственным любимым занятием. Просто мы не знали, как это делается в США.
Дома все было очень просто. Там был обком, который все знал. У любой газеты было помещение, штат и соответствующее оборудование. Все необходимое предоставлялось государством. Начиная с типографии и кончая шариковыми авторучками.
Дома был цензор. Было окошко, где вы регулярно получали зарплату. Было начальство, которое давало руководящие указания. Вам оставалось только писать. При этом заранее было известно – что именно.
А здесь?!
Английского мы не знали. (За исключением Вили Мокера, который объяснялся не без помощи жестов.) О здешней газетной технологии не имели представления. Кроме того, подозревали, что вся затея эта стоит немалых денег.