Ремесло
Шрифт:
Баскин держался уверенно и спокойно. К нему, человеку знаменитому, проявляли интерес американские журналисты. Интервью с ним появились в нескольких крупных газетах. Его жена Диана поступила на курсы медсестер…
А я тем временем нашел себе литературного переводчика. Вернее, переводчицу. Звали ее Линн Фарбер. Родители Линн еще до войны бежали через Польшу из Шклова. Дочка родилась уже в Америке. По-русски говорила довольно хорошо, но с заметным акцентом.
Познакомил нас Иосиф Бродский. Вернее, рекомендовал ей заняться моими сочинениями. Линн позвонила, и я выслал ей тяжелую бандероль. Затем она
– Скоро будет готов черновой вариант. Я пришлю вам копию.
– Зачем? – спрашиваю. – Я же не читаю по-английски.
– Вас не интересует перевод? Вы сможете показать его знакомым.
(Как будто мои знакомые – Хемингуэй и Фолкнер.)
– Пошлите, – говорю, – лучше в какой-нибудь журнал…
Откровенно говоря, я не питал иллюзий. Вряд ли перевод окажется хорошим. Ведь герои моих рассказов – зэки, фарцовщики, спившаяся богема. Все они разговаривают на диком жаргоне. Большую часть всего этого даже моя жена не понимает. Так что же говорить о юной американке? Как, например, можно перевести такие выражения: «Игруля с Пердиловки…» Или «Бздиловатой конь породы…» Или, допустим: «Все люди как люди, а ты – как хрен на блюде…» И так далее.
Я сказал переводчице:
– Мы должны обсудить некоторые финансовые проблемы. Платить я сейчас не могу.
– Я знаю – Бродский говорил мне.
– Если хотите, будем соавторами. В случае успеха гонорар делим пополам.
Предложение было нахальное. Какие уж там гонорары! Если даже Бродский вынужден заниматься преподавательской работой.
Линн согласилась. Кстати, это был единственный трезвый финансовый шаг, который я предпринял в Америке.
Мокер звонил нам каждый вечер. Голос его звучал все менее уверенно. Мы уже теряли надежду. Да и стоило ли надеяться? Работать по специальности в Америке! Писать и говорить, что думаешь, – на русском языке! Да еще и получать небольшую зарплату! Уж слишком фантастической казалась нам такая перспектива.
Выздоровевший Дроздов поступил на шоферские курсы. Чтобы в дальнейшем арендовать такси. Жена Вили Мокера работала сиделкой. Моя жена продолжала служить в конторе у Боголюбова. Диане Баскиной удалось получить небольшую стипендию.
Однажды мы пили чай у Баскина на кухне. Вдруг зазвонил телефон. Эрик снял трубку.
Из уличного шума выплыл торжествующий голос Мокера:
– Я раздобыл деньги! Звоню из автомата…
– Сенсация, – язвительно произнес Баскин, – Виля Мокер раздобыл десять центов.
– Болван! – закричал Мокер. – Я достал шестнадцать тысяч! Представь себе, шестнадцать тысяч! Мы победили!..
Было такое ощущение, что Мокер слегка помешался. Он так кричал, что мы все хорошо его слышали. Баскин, морщась, отодвинул трубку. Диана из кухни спросила:
– Чего он хочет?
А Мокер все не унимался:
– Мы просидели два часа в шикарном ресторане «Блимпи». Я почти не заглядывал в словарь. Я был в ударе. Даже официанты прислушивались к нашему разговору. Наконец он сдался, протянул мне руку и воскликнул: «Файн! Я подумаю. Ты хороший малый, Вилли! Америка нуждается в тебе!..»
Мокер запнулся и деликатно прибавил:
– «И в твоих друзьях…»
– Так где же деньги? – спросил Эрик Баскин.
– Теоретически –
– Кто – он?
– Ларри Швейцер!
– Кто такой Ларри Швейцер?
– Это большой человек! Фигура! Настоящий капиталист!.. Я все объясню. Не расходитесь. Пошлите Дроздова за водкой. Я беру машину. Но у меня всего шесть долларов и токен. Скиньтесь понемногу и ждите меня внизу…
Через полчаса я уже разливал водку. Диана приготовила фирменный салат. В салате были грибы, огурцы, черносливы, редиска, но преобладали макароны.
Мокер говорил торопливо, сбивчиво и невнятно. Вот что я усвоил из его рассказа.
Есть такой Ларри Швейцер. Мокер познакомился с ним в еврейском центре. Швейцер – адвокат и бизнесмен. Скупает разоренные кварталы в Бруклине. Делает косметический ремонт. И затем поселяет там русских эмигрантов. То есть возрождает город.
При этом мечтает сыграть какую-то общественную роль. А потом чуть ли не баллотироваться в Конгресс.
Для этого ему нужна общественная репутация. Чтобы заслужить ее, Швейцер учредил «Комитет». Задача «Комитета» – оказание помощи российским беженцам. Параллельно Швейцер организовал курсы английского языка и музей неофициальной советской живописи. Мокер, кажется, сумел убедить Ларри Швейцера в необходимости еще одной русской газеты. Причем Швейцеру вовсе не обязательно тратить собственные деньги. Он может содействовать нам в получении долгосрочного займа. Речь идет о пятнадцати – двадцати тысячах.
Итак, газета нужна этому типу как выразительный штрих общественной репутации.
Швейцер и его родители – американцы. Но дед, естественно, из Кишинева. Так что эмигрантские проблемы Швейцеру более или менее доступны…
Мокер перевел дыхание. Мы боялись верить. Эрик Баскин сказал:
– По-моему, рано бить в литавры. Дождемся окончательного решения вопроса.
– Но выпьем-то мы уже сейчас? – забеспокоился Дроздов.
– Возражений. – говорю, – не имеется…
Накануне
Как это ни удивительно, деньги мы все же получили – шестнадцать тысяч. Я спросил у Мокера:
– А почему не двадцать? Или не пятнадцать?
Мокер ответил, что круглая сумма – это всегда подозрительно. А в шестнадцати тысячах ощущается строгий расчет.
Мой приятель Валерий Грубин деньги на водку занимал своеобразно. Он говорил:
«Я уже должен вам тридцать рублей. Одолжите еще пятерку для ровного счета…»
Таинственный Ларри Швейцер захотел с нами познакомиться. Мы приехали в его служебный офис. Это были две небольшие комнаты, заваленные всяким хламом.
Баскин разочарованно поморщился. Но Мокер объяснил ему:
– Миллионеры здесь не любят выделяться. В «Мерседесах» разъезжают только гангстеры и сутенеры. А настоящие богачи стараются выглядеть поскромнее.
Я говорю:
– Наверное, меня все принимают за богача. Поскольку мои единственные брюки лопнули на заднице…
Но тут появился Ларри Швейцер. Мокер стал представлять нас. Баскина и Дроздова он назвал знаменитыми журналистами, а меня – знаменитым писателем. Каждый раз Ларри дружелюбно восклицал: «О!..»