Реставратор
Шрифт:
Бесчувственного и окровавленного, Олега с трудом затащили в лифт.
Пришел он в себя на улице. Шестеро оперативников заталкивали его в милицейский «УАЗ». Сквозь застилавшее глаза кровавое марево он увидел испуганные лица соседок, сидевших на лавочке у подъезда. Нетрудно было догадаться, что они подумали, но Олегу было сейчас не до них.
Голова гудела, от врезавшихся в кожу наручников болели руки, но тяжелее всего было то, что он не понимал, что происходит. Что за люди на него напали? И что они от него хотят? Менты? Но он ничего не сделал такого,
Олег хотел спросить об этом у одного из нападавших, повернулся к окну, и тут грудь пронзила такая невыносимо резкая боль, что он потерял сознание. «Уазик» притормозил у отделения милиции и свернул во внутренний двор. Следом влетела «шестерка» с операми. Возбужденно смеясь и подшучивая над теми, кому досталось от задержанного, они вылезли из машины. Пошатываясь, выбрался и Коля Зинчук. Он не успел еще оправиться после удара ногой.
– Куда его? Кто следователь, Порывайко? Ну, тогда понятно, энтузиаст. Этот, наверное, сразу будет колоть? – спросил большеглазый. Он был горд, что именно его удар рукояткой пистолета остановил сопротивление силача. – Или, может, к нам, на дополнительную обработку?
– Правильно, – решил Смирнов. – Размягчим его, а Витек пусть пока бумаги выправит. А там, глядишь, и со шмона ребята подъедут.
– Сашок, куда его на долбеж, он же и так в отключке! – Водитель машины стоял возле задней дверцы и заглядывал в отсек. – Как бы в больничку не пришлось определять.
– А ты видел, что этот мясник с девчонкой сотворил? – завизжал Зинчук, пылавший жаждой мести за коварный удар. – А что до битых ребер, так ведь сопротивлялся при аресте. И вообще, Степа, крутишь баранку – крути, не лезь в оперативную работу.
Водитель, чуть ли не вдвое старше Зинчука, молча подал ему ручку от отсека для арестантов и скрылся в кабине. Ведь зарекался же не вступать в разговоры с этим сопляком. Раскрытий – с комариный член, а гонору…
– Ваша фамилия?
Олег с трудом различал лицо допрашивающего. Смотреть мешал заплывший глаз – умыться почти не дали, плеснули из кружки водой в лицо, и все. Торопились поскорее в чувство привести. Правый глаз вообще ничего не видел, левый резало светом от яркой лампы.
– Я ясно задаю вопрос? – Узкое лицо, маленькие карие глаза. Они Чернову сразу не понравились. Он, стараясь понять, в чем дело, присмотрелся. Странность действительно была. Зрачки следователя все время подрагивали.
Не бегали, как это бывает порой у лжецов, а подрагивали Мелко так… необычно и… неприятно. Словно тот был до предела взвинчен и напряжен.
«Интересно, кто же так заставил нервничать мента?» – подумал Олег. Ему и в голову не могло прийти, что он и есть причина этой взвинченности, ведь он ничего не сделал. Ладно, время покажет. Скоро все выяснится, и тогда ментам туго придется. Олег для себя решил, что
Несколько успокоившись, он снова сосредоточил взгляд на лице молча ожидавшего ответа следователя. Тонкие губы, тонкий прямой нос. Насмешливо-брезгливое выражение лица и манера при разговоре кривить рот. Олег даже удивился, что обратил внимание на такие мелочи. Наверное, потому, что сам следователь старался, чтобы он это заметил.
– Ну так что, говорить будешь? – не выдержал наконец следователь. – Или тебе память освежить?
– Себе освежи! – сплевывая кровь, прорычал Олег. – Без адвоката я тебе и слова не скажу.
– Ну-ну, – кивнул головой Порывайко. – И этот фильмов насмотрелся. Вижу, ты не понимаешь, что тебе грозит. Убийство, расчлененка, сопротивление сотрудникам. Это кроме изготовления и хранения холодного оружия. На пожизненное тянет. Если не на вышку. А если еще и изнасилование подтвердится? Да тебя самого в камере опустят. Дай только заключения экспертиз дождаться. Я уж постараюсь, чтобы сокамерники узнали, за что сидишь. Молить тогда будешь, чтобы…
– Чего?! Да ты сам молись… Насильника нашел, – отмахнулся Чернов. – Охренел, что ли? Вообще, в чем меня… Где… кто… Расскажи толком, а то я ничего не понимаю.
– Да? – усмехнулся следователь. – А вот люди показали, что ты специально сделал так, чтобы Акопян оказалась последней из тех, кого ты развозил.
– Ну и что?
– А то, что дома она не ночевала! Вопрос, где? – Порывайко пристально посмотрел в разбитое лицо Олега.
– У меня, я и не скрываю.
– Вот-вот, и правильно, что не скрываешь, – кивнул Порывайко. – Это умно – говорить, что и так нам известно. Ну, давай дальше, посмотрим, что еще расскажешь добровольно. Что с девкой делал? На твоих простынях, – мы их уже изъяли, – есть следы спермы! Драл ее?
– Ну и что? – Олегу было противно слово «драл», противно обсуждать с этим хамом свою ночь с Кариной, но, как он ни зарекался молчать, пусть хоть убьют, все равно как-то само получилось, что он начал отвечать. – Да, у нас была… любовь…
– Любо-о-вь?! – возмущенно протянул Порывайко. – Любовь? Да уж видел я твою любовь! Как Мальвина от Буратино, от твоей любви, вся… в занозах. Чем девку рубил-то? И где оружие спрятал?
– Я ее не убивал! – Олег тоже перешел на крик. – Она ушла утром, я даже не видел когда… Я спал!
– Ну конечно, у вас же любовь! – Губы следователя сложились в презрительную ухмылку. – Трахнул и отправил? Одну? И даже на машине не подвез? Какая же это любовь?
– Да я спал, когда она ушла! – Олег дернулся и осел, скривившись от боли.
– Что, больно? – взвизгнул Порывайко. – Ничего, когда за тебя возьмутся в камере, еще не так больно будет! В другом месте!
– Да ты чего… Я же говорю… Да не виноват я ни в чем! – закричал Олег. Он повторялся, но как еще объяснить твердолобому следователю, что он не имеет никакого отношения к преступлению? – Понимаешь, не виноват!