Ревность
Шрифт:
Но я не задумывалась об этом. Вместо этого я сосала палец и смотрела на потолок.
Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук.
Кто-то находился возле входной двери. И не звонил в звонок. Это было странно.
Тишина. Сам воздух, казалось, слушал, прежде чем я услышала мамины шаги, быстрые и лёгкие. Она резко распахнула парадную дверь, и голоса поднимались по лестнице.
Женские голоса.
— Что ты здесь делаешь? — мама казалась... разозлённой. И немного удивлённой, как будто она не ожидала кого бы то ни было. Я почти видела, как она приподняла
«Твоя мама, — иногда говорил он, когда выпивал Джим Бим, и я могла уговорить его поговорить о прошлом, — она не терпела «незабавные дела».
— Я пришла навестить тебя. Какой очаровательный домик! — послышался звон смеха и шелест шёлковых юбок.
— Тебе здесь не рады, — голос мамы был резок и зол, как будто предупреждал о собственничестве. — Я оставила для тебя Главную Школу, всё Братство! Что ещё ты хочешь?
Притворный смех покинул голос другой женщины. Он спал, как маска, которой он являлся, и когда она снова заговорила, в её словах сочились злоба и боль:
— Где он?
Тон мамы превратился в холодный и деловой:
— Кто? Мой муж? Он человек, зачем он тебе нужен? Если ты подойдёшь к нему, я...
— Человек? Человеческий муж? Ты шутишь! Даже ты не пала бы так низко!
Между ними повисла напряжённая, потрескивающая тишина. Я могла понять по смыслу сказанного, что мама была разъярена. Она никогда не была злой; папа называл её нежной. Он говорил, что съест свою проклятую шляпу, если она когда-нибудь о ком-нибудь скажет плохое слово.
Для меня это было новым и странным. Мне это не нравилось. Я закрыла глаза и повернулась на другой бок, зарылась в подушку. В моей кроватке было тепло и безопасно, даже если ветер дул в стены дома с голодным шепчущим звуком.
— О, — внезапное понимание. Я слышала, как двигалась мама, как открылся ящик. — Потом он уехал. Он всегда говорил, что будет уезжать.
— Ты знаешь, где он, — прозвучало пронзительно и с обвинением. — Ты знаешь. Он убежал к тебе!
— Его здесь нет.
— Может, мне следует осмотреться и удостовериться в этом.
Ящик закрылся с ударом. Прозвучал тяжёлый металлический щелчок.
— Анна, — теперь предупредительный тон поменялся. Он прошёл через меня, как статическое электричество. — Убирайся. Из. Моего. Дома. Или я убью тебя.
— Не очень-то ты хорошая хозяйка, — но неужели в голосе другой женщины слышался страх? Скрытый, но, тем не менее, дрожащий и грубый. Конечно, если бы мамочка со мной разговаривала таким тоном, я бы заплакала. Я была рада, что она никогда так не говорила со мной. — Поклянись мной, что его здесь нет!
— Я не буду клясться тебе единственной проклятой вещью. Вон из моего дома! Или я пристрелю тебя, и Братству понадобиться новая стерва.
— Если ты увидишь его... — но женщина остановилась, её хныканье затихло. Мне не нравился её голос.
А я этого не хотела. Я бы вообще никогда этого не хотела.
— Если я увижу его, то скажу, что ты его ищешь. Не думаю, что это чем-то поможет. Он делает то, что хочет.
— О, я знаю это, — теперь ее слова были пронизаны горечью, и я услышала скрип парадной двери, будто призрак широко открыл ее. Они даже не закрыли дверь в течение этого долгого разговора. — Если я выясню, что ты его здесь прячешь, Элизабет...
— У меня есть жизнь. И она не включает его, тебя и твои игры. Не приходи больше без приглашения.
— Сладких снов, — даже я, лежа наверху в своей комнате, услышала её ухмылку. — Не позволяй носферату кусаться, — жестокий, пугающий смешок, и парадная дверь хлопнула.
Я слышала, как мама испустила прерывистый вздох. И гудение вернулось, грохоча в моей голове, пробегая по костям. Я знала, что будет дальше.
Дальше я засну. И когда проснусь в темноте, я знаю, что произойдёт. Это будет опять тот сон, самый худший из всех снов.
Затем гудение полилось через меня, оно кололось, как стальная иголка в плоти. Я боролась со сном. Я не хотела вспоминать ту ночь. Я никогда не хотела вспоминать ту ночь, и каждый раз воспоминания причиняют ещё больше боли, потому что я знаю...
Над детской кроваткой склоняется мама, ее лицо круглее луны, а сиянием сравнится только с солнцем (может, так кажется, потому что я еще совсем маленькая). От маминых волос пахнет цветочным шампунем, гладкие блестящие локоны волной падают на грудь, где мерцает серебряный медальон на цепочке.
В красивых темных глазах, как и на всей левой половине лица, залегла тревожная тень. Будто в ясный погожий денек внезапно начался ливень и солнечный свет в окне вдруг потускнел.
— Дрю, — произносит она ласковым, но настойчивым тоном. — Просыпайся, милая.
Я тру ладошками глаза и зеваю.
— Мамочка? — мой голос звучит глухо. Иногда это голос двухлетнего ребенка, а иногда девочки постарше, но всегда удивленный, тихий и сонный.
— Вставай, Дрю, — говорит мама и, протянув руки, поднимает меня с негромким оханьем, будто не веря, что я так выросла. Я уже большая девочка, и меня не надо носить на руках, но так хочется спать, что я не спорю, а лишь погружаюсь в тепло маминых объятий, прислушиваясь к учащенному ритму ее сердца. — Я люблю тебя, солнышко, — шепчет она, касаясь губами моих волос. Мама окутывает меня запахом свежеиспеченного печенья и тонким ароматом духов. В этом месте сон развеивается. Я слышу чьи-то шаги или, вернее, биение пульса. Сначала тихое, но потом все громче, и с каждым новым ударом ритм учащается. — Я так люблю тебя, детка.