Рейз
Шрифт:
Я закрыл глаза, задержав дыхание, словно это могло заставить мою память заработать.
— Пожалуйста, вспомни. Пожалуйста, вспомни, — умоляла Киса.
«Наследника Волкова больше нет. Я лишь сделал то, что приказал мой отец».
Все еще удерживая вздох, я посмотрел на Кису, и в моей голове всплыло лицо человека. Он был высокий, темный, старше, с гребаным дьявольским огнем в глазах. Таким же, как у охранников, подумал я. У него был тот же садистский, контролирующий взгляд, который всегда был у охранников.
— Его папа, — сказал я, на что Киса могла лишь моргать. — Его папа сказал ему, что
— Нет, — произнесла Киса, качая головой. — Нет! Абрам не стал бы делать этого. Он любил Родиона.
— Алик зарезал Родиона, потому что его отец приказал ему сделать это. Алик сам это сказал!
Киса стала отчаянно трясти головой.
— Нет, нет, нет, нет!
Она неуверенно поднялась на ноги и обхватила себя. Внезапно замерла и спросила:
— А Алик? П-почему если он сам заколол, то обвинил тебя? Почему забрал и тебя у меня?
Я застыл, словно каждую мою мышцу заморозили, и лишь сердце стучало в моей груди. Киса заметила мою реакцию и опустила руки.
— Что? — спросила она, в ее голосе слышались нотки страха и… тревоги.
Поддавшись желанию защитить ее, я рванул вперед и накрыл ее рот своими губами, Киса постанывала от удивления. Ее руки обхватили мою накачанную шею, но ее рот сопротивлялся мне и той искре, что была между нами.
Отстранившись, в попытке выровнять дыхание, я прижался лбом к ее лбу, удерживая ее за шею.
— Лука, пожалуйста, скажи, — умоляла Киса, едва слышно.
Прерывистый вздох, после которого я закрыл глаза и честно ответил:
— Из-за тебя.
Я открыл глаза, и Киса попятилась, не отрывая от меня своего взгляда. Она качала головой, по ее щекам текли слезы.
— Ему надо было обвинить кого-то, и он хотел тебя, Киса-Анна. Он хотел забрать тебя у меня.
— Нет! — Она повернулась ко мне спиной и направилась к ближайшей скале. Она трясла головой, и все что я мог, — это стоять и смотреть на нее, содрогаясь от неизвестности… непонимания, как помочь ей, что сделать, чтобы она почувствовала себя лучше.
Я просто стоял там, онемевший, и наблюдала, как она разваливается. Но когда из ее горла вырвался страдальческий крик, и она упала на колени, мои ноги, казалось, начали двигаться по собственному желанию, я упал позади нее, оборачивая руки вокруг ее хрупкого тела.
— Он… у него проблемы. Он все время обеспокоен голосами в своей голове. Они заставляют его причинять боль людям. Он нуждался во мне, даже тогда, он нуждался во мне, чтобы заглушить их, — прошептала она. — Он всегда был одержим мной. Но я никогда не думала, что… Я не могла себе даже представить, — у Кисы перехватило дыхание, когда она повернулась в моих руках. Я замер, не понимая, что она делает, потому что Киса подползла ко мне на коленях и положила голову на плечо. Я пытался восстановить дыхание, ее действия пробудили во мне что-то теплое, словно ее прикосновения дарили близость, от которой таил лед в моей крови.
Покрасневшими глазами Киса посмотрела на мои татуировки, оставленные в качестве подарка от охранников, выставлявших меня перед дьявольской толпой ГУЛАГа, и тут она выдохнула, и это дуновение напротив моей шеи, послало дрожь по спине.
— Я не могу… Я не могу принять
За ее прерывистым дыханием последовало движение руки, которой она прочертила линию до моего живота:
— То, как он поступил с тобой… так… жестоко, чтобы скрыть ужасную ложь.
Я закрыл глаза, стараясь не слететь с катушек из-за ярости на Дурова и из-за того, что он сделал.
Но когда Киса продолжила, весь самоконтроль полетел к чертям:
— Он ведь даже не дал мне погоревать о тебе. Он просто взял и сделал меня своей собственностью. Мне было всего тринадцать. Но я была его. Мой отец не препятствовал этому, он был раздавлен, а потом через несколько лет от сердечного приступа умерла моя мама. Боль от потери моего брата оказалась для нее слишком тяжелой, она не смогла этого вынести. У папы осталась я, которая теперь была с единственным наследником, — это был лучший выход из сложившейся ужасной ситуации. И я была так напугана тем, что могу потерять всех, кого люблю, поэтому никогда не сопротивлялась ему. На самом деле, я была рада тому, что еще кто-то оставался рядом со мной.
Киса подняла голову и трижды поцеловала мою плотно сжатую челюсть.
— Я потеряла тебя. Меня ничто не беспокоило настолько сильно, как до того случая… когда ты спас меня в переулке, и мое сердце снова начало биться. — Она сделал глубокий вдох. — Я даже не понимала, что оно остановилось.
Не зная, что ответить, я обнял ее крепче.
— Лука? — спросила она. Я хмыкнул в ответ: — Куда ты пропал? Что случилось?
Я прищурил глаза, концентрируясь на воспоминания о прошлом.
— Твой отец вместе с отцом Алика забрал меня в свой офис. — Я нахмурился, отчего моя голова начала болеть. — Кто-то пытался заступиться за меня. Еще один мужчина был в комнате с нами, как мне кажется, но я не могу вспомнить его лицо.
Киса замерла в моих руках.
— Ты не знаешь кто это? Как он выглядит?
Мужчина был старше и, возможно, у него были светлые волосы, но это все, что мне удалось разглядеть. Пытаясь вспомнить что-то еще, я напрягал свою память. Я боялся, что если слишком сфокусирую свое внимание на этом человеке, который пытался уберечь меня, забуду все остальное.
— Он просил твоего отца, чтобы тот не убивал меня, но отец Дурова хотел моей смерти. Я… — Мое сердце начало стучать очень быстро, разгоняя кровь по венам. — Помню, что от страха не мог открыть рот. Отец Дурова был так зол, он запугал меня. От его взгляда у меня пропал голос. Он жестикулировал, кричал, что убьет меня, если я произнесу хоть слово. Я онемел от шока. Мужчина, который пытался меня защитить, пытался спорить с ним, и… и они направили пистолеты друг на друга.
Я зажмурился, потряс головой, чтобы прояснить картинку из воспоминаний.
— Следующее, что я помню, твой отец сказал мне, что не будет никакого полицейского расследования о моем участии в убийстве Родиона, но меня отправят на родину, в Россию, по контактам, которые у него были там. Он сказал мне, что я буду наказан. Он говорил, что меня отправят в колонию, где меня ждет тяжелый ручной труд в одной из деревень, что находится в глубинке. Он сказал мне, что я никогда не вернусь в Бруклин.