Риверстейн
Шрифт:
Я почти весело рассмеялась. Полежать недельку — это Данина хорошо придумала. Только кто ж мне позволит?
Отдыхать на узкой кушетке было так хорошо, что я почти не морщилась, когда травница стала мазать мне ноги чем-то густым и вонючим.
— Вот так, девочка, вот так… полегче-то будет. Эх, Ветряна, бедолажная ты! Вот подружка твоя, Ксеня, до чего ладная! И крепкая, как лошадка, и резвая, как коза! А ты ж чего такая доходяжная-то? Одуванчик горный, дунь-разлетиться, глянь-подломиться… Хотя все вы тут… горюны-горюшы,
Под уютное ее бормотание я заклевала носом. Снова невыносимо потянуло в сон, и я заставила себя встряхнуться, села, поправляя юбку. Старая кушетка натужно заскрипела.
Я любила бывать в каморке Данины. В маленьком помещении было куда уютнее наших спален. здесь всегда остро пахло корешками и травами, пучки которых весели под потолком на деревянных балках. На грубо сколоченном столе глиняные и каменные ступки, шлифовальные круги, мотки чистых тряпиц и склянки с настойками. В углу резной, добротный шкаф, на кривых устрашающих ножках и большим навесным замком.
В детстве каморка Данины казалась нам волшебным, зачарованным местом, а сама травница- чаровницей. Находились даже те, кто утверждал, что она не много, ни мало — фея, и под коричневым линялым кожухом прячет настоящие слюдяные крылышки. А ее шкаф был для нас хранилищем невероятных тайн и чудес. Мы наперебой придумывали, что если бы довелось в него заглянуть, мы нашли бы там дверь в сказочную Варению или сундук с драгоценностями или на худой конец рог единорога, который всем известно, раз и навсегда делает счастливым.
Ночью, сбившись в кучку и укрывшись одеялами, мы шепотом, чтобы не услышала Гарпия, строили предположения одно другого чудесатее и нелепее по поводу содержимого волшебного шкафа. Ксеня традиционно настаивала на сокровищах, и с упоением мечтала, на что потратит несметные богатства, когда удастся ими завладеть. Правда, в основном, получалось у нее, что накупит много булок, сладких пирожков с кленовым сиропом и засахаренных ягод. Ну и ботинки новые. И пуховое одеяло. Хотя нет, одеяло нельзя- отберут. Так что дальше гастрономических вкуснятень фантазия практичной подруги не распространялась.
Я же грезила о тайной дверце, за которой начинается сказочная страна Варения, где живут волшебные существа — единороги и драконы, где всегда лето и есть маленький домик, в котором меня ждут…
Таинственный шкаф занимал наши мысли вплоть до того дня, когда мы в очередной раз с разбитыми коленками приковыляли к травнице и не застали ее на месте.
Зато застали шкаф и, — о чудо! — большой ржавый замок на нем висел лишь цепляясь своим крюком за одно из полуколец.
Шкаф был открыт!
С благоговением, которое так и не смог вбить в нас Аристарх по отношению к святым старцам Ордена и любопытством, которое кошкам и не снилось, мы потянули на себя дверцу, приседая в ужасе от натужного скрипа и…
… и ничего. Ничего в том шкафу интересного,
Еще год мы с Ксеней переживали жестокое разочарование и даже чувствовали себя обманутыми, словно Данина специально заколдовала шкаф и оставила его открытым!
Я улыбнулась, вспомнив все это. Травница, уставшая женщина средних лет, проворно сматывала грязные тряпицы и кидала их в ведро для кипячения. Только глупые приютские девчонки могли возомнить ее феей.
— Данина, я еще хотела попросить у тебя какую-нибудь настойку… для бодрости. Понимаешь, выпускной год, задают много, а меня в сон клонит. На погоду, наверное. Может, есть что-нибудь? Что-нибудь такое, чтобы спать… не хотелось?
— Ветряна, деточка, да куда ж тебе не спать?
Данина, как квочка крыльями, всплеснула руками.
— И так одни глаза остались, в чем только душа держится?
Я пожала плечами, просительно глядя на травницу.
— Ладно сделаю, — проворчала та, — ух эти послушницы, все учать и учать… а чего учать? Непонятно.
Она сноровисто расставила на столе плошки с травками, и принялась смешивать их в ступе, продолжая ворчать.
— Учать и учать, сколько можно то? Прям как Данилка мой, тоже все над книжками сидит, в знахари решил податься. Лучше б к кожевнику в подмастерья пошел, всегда медяжка в руках будет! Так нет же, уперся, в знахари! И не спит ночами, все над лечебниками своими сидит! Сделаю настойку, как для него, бодрую!
Упоминание сына Данилки словно высветлило изнутри коричневое, сухое лицо травницы и оно помолодело, разгладилось. И в ворчливой ее ругани все же сквозила гордость за мальчишку, вот мол какой- решил и сделает!
Я вспомнила вихрастого белобрысого Данилу, совсем не похожего на смуглую мать. Был он нашим ровесником, и иногда крутился в Риверстейне, помогая матери таскать тяжелые ивовые корзины с травами и шишками, или расталкивая в каменных ступках ветки. Нас, девчонок он стеснялся, прятался за широкие юбки травницы и сверкал оттуда любопытными голубыми глазенками.
Правда лет восемь назад, когда мальчишке исполнилось десять, наши мистрис сочли Данилку слишком взрослым, чтобы находится в женском приюте, мол, это может повлиять на нашу нравственность и ходить к нам мальчик перестал.
— А чем плохо в знахари?
Я слезла с кушетки с любопытством следя за работой Данины, — всегда знахари нужны, особенно у нас, в Приграничье. Да и в городе тоже. Практики наберет, может, даже к лорду попасть, если повезет. А нет, так и деревенских лечить надо, то от хвороб, то от бедствий всяких.