Риверстейн
Шрифт:
Однако сдаваться так просто мистрис не жалела.
— Пусть Ксеня остается, а вот Ветряна на больную что-то не похожа…
— Не похожа? — взвилась травница, — да вы посмотрите на нее! Глаза красные слезятся, сама синюшная, трясется, как припадочная!
Меня и правда потряхивало. От очередной бессонной ночи да выпитой почти полностью бодрящей настойки. Эффект от нее был, спать не хотелось, но сейчас меня трясло хлеще горячечной Ксени.
— Страшная, как навь кладбищенская! — добила меня Данина.
Я обиделась. Ну не красотка,
Зато Гарпии сравнение понравилось, она даже растянула тонкие губы в подобии улыбки. Чтобы ее порадовать я скосила глаза и обморочно задышала. А так как с утра я не успела расчесаться и волосы дыбом стояли на голове, выглядела я, наверняка, знатно.
Данина сдвинула брови, чтобы я не переигрывала.
— Пойду отварчик от Хворобы принесу! — радостно потерла руки травница, — и побольше! И корень мохровицы заодно, чтобы уж наверняка!
Гарпия растянула губы сильнее. Настойка мерзкая, а корень мохровицы, который нужно жевать от горячки, отвратительный настолько, что запросто сшибает с ног лошадь. Убедившись, что ничего радостного нам не светит, а данные лекарства вполне можно приравнять к утренней экзекуции, Гарпия милостиво разрешила нам болеть и удалилась.
— Ух… — Данина вытерла со лба лоб. Я плюхнулась на свою койку.
— Навь кладбищенская???
— Ну прости, надо ж было мистрис убедить. хотя… — она окинула меня скептическим взглядом и добила, — хотя навь кладбищенская покраше тебя будет! все, я за настойками пошла, а вы живо под одеяло! Не хватало еще и правда всех хворобой заразить. — и хитро улыбаясь, вредная травница вышла.
Я благодарно посмотрела ей вслед и вытянулась на узкой койке. Все-таки возможность поспать в тепле вместо бега по стылому двору от хлыста и нудных занятий весьма радовала. Даже, если для этого пришлось стать навью! И потом вопрос собственной внешности меня и раньше не сильно волновал, а сейчас и подавно. Страшная я, так что ж поделать, замуж все равно нам не выходить. Послушницы Ордена принимали целибат, обет безбрачия. А что бы просвещать, да нести святое слово народу и моя неказистая внешность сойдет.
И все же… Навь кладбищенская!
— Ты сегодня опять не спала? — сипло спросила Ксеня. И как она заметила? Сама же дрыхла сном младенца все ночь. Я промолчала, не зная что сказать. Темные, как спелые вишни глаза подруги осуждающе рассматривали меня из-под одеяла.
— Сейчас поспи. Утро уже. Можно.
На глаза мне навернулись слезы. Защипали, и я судорожно задышала ртом уже по-настоящему.
— Догадалась… — прошептала я.
— Дура ты, Ветряна, — сипло, но с чувством резюмировала Ксеня, — спи. Потом поговорим.
Облегчение от того, что можно будет все рассказать, что Ксенька не испугалась и не отвернулась от меня, было столь сильным, что я не выдержала, затряслась от хлынувших слез. И свернулась калачиком, отвернувшись, уставилась невидящим взглядом в стену.
— Поспи, — повторила Ксеня шепотом. И я расслабилась
Когда Данина принесла настойки мы в унисон посапывали на своих койках.
Поговорить нам не удалось. Измученная вынужденным бодровствованием последних дней, я проспала до заката, даже на запахи принесенной дневальщицей каши не отреагировала. А к вечеру Ксеньке стало хуже, горячка усиливалась. Подруга металась на узкой койке, красные жаркие пятна разлились по ее щекам. Данина озабочено протирала ее влажной тряпкой, вымоченной в настойке трав и ругалась себе под нос.
— Надо перенести ее ко мне, — сообщила травница, — нельзя здесь оставлять, боюсь все хуже, чем я думала…эх, хоть бы не…
Вздрогнула, поняв, о чем женщина умолчала. Хоть бы не Гниль, от которого в прошлом году так и не спасли трех послушниц.
— Собери ее вещи. Нательную рубашку, платье, платок. И одеяло сверни, ей холодно, постараюсь ее согреть. Позову кого-нибудь, чтобы перенести Ксеню ко мне в травницкую.
— Я с Ксеней!
— Тут сиди. Если то, чего я опасаюсь… тут сиди!
Я упрямо выставила худой подбородок.
— Я. С Ксеней. Даже если это Чернильная Гниль, все равно. Я ее не брошу.
Данина покачала головой, потом устало махнула рукой, соглашаясь.
В комнатке травницы мы уложили больную на кушетке, укрыв двумя одеялами, но подруга все равно тряслась от холода. Пока Данина готовила снадобья, я разожгла камин, не жалея дров, так что через полчаса в маленькой комнатушке было нечем дышать от жара. Однако, Ксеня все так же мерзла. Всю ночь Травница, сцепив зубы, обтирала ее горячее, мокрое тело холстиной. Иногда она без сил замирала в углу, на куче хвороста и сена, и тогда ее заменяла я.
Ксеня плакала, когда мы стаскивали с нее одеяла, хваталась за него горячими пальцами, просила оставить ее в покое и не мучить.
— Так холодно, — бормотала она, стуча зубами, — ужасно холодно…
Об ее кожу можно было обжечься.
Весть о том, что две послушницы больны гнилью, как разрушительный смерч пронеслась по приюту, сея ужас и панику. Наши скудные пожитки в тот же день отправили в огонь. Даже перья, которыми мы писали и Ксенину резную заколку, единственную ее память о погибших родителях. Благо, я успела завернуть в узел носильные вещи, а то и вовсе остались бы мы с подругой лишь в ночных рубашках и чепцах.
Каморку травницы стали обходить десятыми коридорами, даже Гарпия не рискнула к нам сунуться, только через дверь распорядилась вывесить на окно белую тряпку, когда все будет кончено. Данина хмыкнула.
— Интересно, если все уже кончено, как мы сможем это осуществить? — поинтересовалась она. Я представила, как мой хладный труп, осознавая свой долг перед приютом и лично перед Мистрис Кариславой, восстает из небытия, скрипя костями и потряхивая окоченевшими конечностями, ползет к окну, размахивает тряпицей и, успокоено, снова отправляется в чистилище.