Ромул
Шрифт:
Авл в разговорах с постояльцами часто переходит на этрусский, и они начинают понемногу осваивать этот язык. Быстро идёт дело с чтением и письмом. У каждого языка своя азбука — греческая, латинская, этрусская, некоторые буквы похожи, другие нет, но буква «А» у всех одинаковая. Авл говорит, что она и у карфагенян такая же, только пишется вверх ногами, потому что там это не ножки, а рожки — у них «А» изображает «алефа» — «быка». Интересно, что Ромул сам, не зная как, овладел искусством немого чтения. Как-то он смотрел в свиток и вдруг почувствовал,
Хорошо, что они живут у Авла, он даёт им дома читать школьные книги. Большинство из них греческие, и хотя Плистин не просил учить ребят греческому языку, они понемногу осваивают его, слушая, как Никанор учит других. Есть и латинская книга, которая называется «Наставление отца молодым сыновьям». Там рассказано, как младший сын всё делал, как велел отец, а старший поступал по-своему, и старший попал в рабство, а младший прославился, стал царём, выкупил старшего, и тот сказал, что надо слушаться отца. А большинство греческих книг написаны стихами, других учеников Никанор заставляет многие места учить наизусть.
Это случилось в первый день учёбы, давно, хотя, может быть, и не очень (однообразная жизнь скрадывает время). Ромул, впервые попав на занятия, переглядывается с Ремом, стараясь понять, что происходит. Ученики шумят, учитель расхаживает по помосту, потом останавливается и велит всем замолчать. Наступает тишина, и он возглашает:
— Слушайте и запоминайте, — он делает паузу и с расстановкой произносит: — «Воин верен командиру, гражданин — закону. Стена защищает город снаружи, закон — изнутри». Запомнили, пеньки глазастые? Сейчас проверим. Что скажут новички из Альбы? Эй, Ромул, встань и повтори!
Ромул вскакивает и без запинки, стараясь точно воспроизвести интонацию Никанора, выкрикивает:
— «Воин верен командиру, гражданин — закону. Стена защищает город снаружи, закон — изнутри». Запомнили, пеньки глазастые?
Зал сотрясается от дружного хохота. Ромул растерян, кажется, он повторил всё правильно...
— Авл, научи невежу порядку, — обращается Никанор к помощнику.
— Ромул, сюда, — зовёт старик.
Зал затихает, Ромул пробирается к помосту. Авл поднимает пучок тонких прутьев, спокойно подсказывает, что надо положить левую руку на стол, и больно хлещет Ромула по запястью. Тот помнит слова отца достойно сносить наказания и сжав зубы молчит с гордым видом.
— Хватит, — говорит Никанор.
Экзекуция кончается, и Ромул с покрасневшей распухшей рукой отправляется на место.
Когда занятия кончаются, и дети обедают вместе с Авлом, Ромул спрашивает его, за что был наказан — ведь он точно выполнил всё, что велел учитель!
— Тебе не надо было повторять последней фразы, — отвечает Авл и добавляет, — а Никанору не надо было её говорить.
Но через небольшое время после позорного провала Ромула честь Альбы восстановил Рем. Учитель вызвал второго новичка и спросил, сколько нужно секстариев, чтобы заполнить ведро ёмкостью в одну урну. Рем, давно помогавший Фаустулу в подсчётах,
— Как ты это узнал? — удивился Никанор.
— Ну как же, — стал объяснять Рем, — в урне четыре кувшина-конгия, в кувшине шесть секстариев, это и по названию видно. Я быстро-быстро налил в урну четыре раза по шесть секстариев молока, и она заполнилась.
— Тогда вот что. Сколько будет овец, если соединить стадо из трёхсот семидесяти четырёх овец со стадом из двухсот девяноста восьми.
— Шестьсот семьдесят две овцы, — выпалил Рем.
Никанор задумался, шевеля губами, и с изумлением оглядел ученика:
— А это ты как узнал?
— Ну как же, — затараторил Рем, — я сперва отогнал от стад лишних овец, чтоб остались только десятки, от первого четыре, от второго восемь и быстро-быстро согнал их вместе. Получилось двенадцать, двух я оставил, а десять пригнал к первому стаду. Потом отогнали десятки — от первого восемь десятков (считая одну добавочную), а от второго девять и опять быстро-быстро согнал их вместе. Получилось семь десятков и сотня. Сотню я подогнал к первому, там стало четыреста, да во втором осталось две, итого — шесть. И вот я смотрю, стоят три стада — в одном шесть сотен, в другом семь десятков, в третьем две овцы. Тогда я быстро-быстро их перечислил.
— Отправляйся на место, — покачал головой Никанор. — В скорости счета за тобой никому не угнаться.
На другой день во дворе, пока малыши соревновались в беге, к братьям подошёл высокий ладный парень с гордо поднятой головой.
— Привет альбанцам, я Стаций из Габий. Здесь все меня знают.
Познакомились. Стаций не задирался, наоборот, всячески навязывался в друзья:
— Здорово ты вчера высмеял этого козла-Никанора, — похвалил он Ромула. — И на наказание плевал. А ты, — обернулся он к Рему, — показал, что он и считать не умеет! Пойдём после занятий на озеро?
Погода была хорошая, и Авл после обеда отпустил братьев погулять. Они встретились со Стацием и вышли через узкие Задние ворота к Малому, Фунданскому озеру, в месте, где стена ещё не подходила вплотную к воде. Было прохладно, лезть в воду не хотелось, ребята устроились в кустах на песчаном бугре, наломали сухих веток, Стаций высек кремнём огонь, и небольшой костёр окружил их уютным дымком, отгонявшим комаров.
— Ненавижу Никанора, — сказал Стаций. — Вот бы проучить его, положить где-нибудь верёвку, а когда он пойдёт, натянуть, чтобы шлёпнулся. Тогда узнает.
— Это опасно и нечестно, — нахмурился Рем.
— Если подстеречь в кустах, пока он будет подниматься, можно убежать, — возразил Стаций. — А честность тут ни при чём. Они, греки, все лгуны, хитрецы и пройдохи, даже друг с дружкой всё время воюют! Вообще настоящая доблесть есть только у латинов. Мы всегда тут жили, нас породила сама здешняя земля, а эти пришлые греки, этруски, сабины, эквы ни на что не годятся.
— А Эней и его люди? — возразил Рем.
— Эней не в счёт. Он принёс нам частицу божественной крови, и доблести ему не занимать. Но всё-таки латины по эту сторону Альбанской горы хоть ненамного, но доблестней приморских.