Ромул
Шрифт:
Бессмертные боги! Что это? — изумилась она.
Наши дети.
Где ты их взял?
Нашёл.
Где?
Под смоковницей. Дальше не спрашивай, всё равно не скажу.
А их мать? Она что, умерла?
Пока жива, но жить ей осталось недолго.
Значит, это дети Реи Сильвии и Марса? — в страхе прошептала Акка.
Да, она родила их сегодня ночью. Амулий приказал утопить младенцев в Тибре и послал Сервия, чтобы это сделать. Но в корзине Сервия их нет, они тут, хотя Амулий уверен, что они погибли. Поэтому никто, понимаешь, никто не должен знать, что это приёмыши.
Говорю тебе, никто. Я их нашёл под деревом. А о своих догадках забудь. Эти дети наши, и люби их, как своих.
Акка почти с ужасом подняла того, который был поменьше, прижала к себе прохладное беспомощное тельце и разрыдалась. Ребёнок проснулся и добавил к её крику свой голосок.
Семейный хор, — заметил Фаустул.
С трудом успокоившись, она замолчала, отдала ребёнка мужу, снова села на колоду, высвободила грудь и, замирая от счастья, приложила приёмного сына к соску.
Когда на другой день навестившая её пастушка спросила: «Правда ли, что ты родила мёртвую девочку?», она гордо ответила: «Что ты, наоборот, двух здоровенных мальчишек!»
Фаустулу действительно никто не давал детей: он в самом деле нашёл цисту в кустах под священной смоковницей, у колодца за тюремной башней. Правда, ему было сказано, когда и где искать и что там будет.
Как обычно, Фаустул принёс на рассвете в дом Гнея Клелия парное молоко. Неожиданно пастуха встретил сам Гней. Главный помощник царя спросил, как прошли роды Акки, и узнав, что ей опять не повезло, почему-то обрадовался, а потом предложил Фаустулу взять на воспитание двух младенцев. Он не скрыл, чьи они, не скрыл и опасности, которой подвергает его и себя.
Мы положили в корзину Сервия двух связанных поросят, и я убедил Амулия взять с него клятву, что он не откроет цисту, мол, иначе может пожалеть детей. Надеюсь, Марс защитит их и нас, но если обман откроется, нам с тобой не дожить до вечера. Так что, пока не поздно, можешь отказаться.
Фаустул сразу согласился. Он, как и большинство горожан, сочувствовал Рее и посчитал честью спасти детей, рождённых гонимой царевной от бога. Но тут же его охватил страх. Таким, как он, следует держаться подальше от царских дел, которые творятся вокруг. Пастуху почудилось, что он шагнул в скрытую под травой трясину, и она сейчас поглотит его. Но отказываться было поздно, да и согласие, которое так естественно вырвалось у него, не было ли оно подсказано богом? Эта мысль немного успокоила Фаустула.
Тогда Гней велел пастуху оставить свою корзинку у него и пойти к восточному углу башни. В этом месте надо подождать, пока из-за угла не выйдет старуха в чёрной накидке до пят. Когда старуха скроется из глаз, следует пройти туда, откуда она шла — к священной смоковнице, возле колодца. Там в кустах и будет стоять циста, похожая на ту, с которой Фаустула привыкли видеть горожане и стража у ворот.
С бьющимся сердцем Фаустул подошёл к назначенному месту и встал у тюремной башни. Ему казалось: сейчас появится какой-нибудь стражник и непременно станет допытываться, что здесь делает пастух? Но город ещё не проснулся, и тут, вдали от рынка и жилья, было пусто. Мимо, позёвывая,
Снова он ждал, думая с беспокойством, что дело сорвалось. Наконец из-за угла появилась старуха в длинном тёмном наряде. Она просеменила мимо, и Фаустул пошёл к священному дереву. Кругом никого не было, на стволе старой смоковницы с громким стуком работал дятел. То, что птица Марса охраняет детей, показалось Фаустулу хорошим знаком. Он взял из кустов корзинку, с трудом подавив желание заглянуть в неё и напустив на себя спокойствие, направился к городским воротам. Благополучно миновал их и пошёл вдоль стены и дальше на верхний луг к Акке.
Только дойдя до рощи и убедившись, что его никто не видит, Фаустул поставил корзинку на землю и открыл её. Вид спящих скорченных человечков потряс его. Наконец-то он стал отцом! Пусть не совсем настоящим — неважно. В этот миг Фаустул понял, что отныне на многие годы их жизнь зависит от него, что он любит их всей душой, таких смешных и жалких, что отныне они станут главной отрадой и главной из всех забот. Успокоенный, он прикрыл цисту и, оберегая драгоценную ношу, стал подниматься по крутой тропинке к овечьему стаду.
Пристроив детей, Гней при первом удобном случае сделал Фаустула старшим над царскими стадами, и вот не прошло ещё половины года, а пастух уже скоро будет владельцем первого в Ференте настоящего дома. А в старой землянке можно будет хранить припасы или держать в холода мелкий скот. Конечно, строить дом вне стен — рискованное дело: начнись война, его непременно спалят. Но, слава богам, войны давно не было, и вроде бы пока в Лации тихо. Ну, спалят, так спалят, но всё-таки несколько лет поживут по-человечески.
Зима. Семилетний Ромул лежит рядом с братом на досках, прикрытых козьей шкурой, накрытый тёплым, немного колючим одеялом. Окошко закрыто плотной занавеской, через неё чуть просвечивает луна. На полу в кружке камней красным светятся угли, дымок от них поднимается и уходит в дыру под потолком. Рядом на табурете и вбитых в земляной пол кольях сушится одежда, промокшая за день от возни в снегу. В высокой подставке горит сосновая щепка, при её жёлтом дрожащем свете мама Акка прядёт бесконечную нитку и поёт:
Уже глубоким снегом засыпана Вершина Альбанской горы священной, Леса застыли, а по озеру Можно ходить пешком. Огонь скорее накормим ветками, Пускай очаг нас теплом обнимет, Пускай наполнятся чаши винные, Друга радует друг. Богам на волю оставим прочее, Сердца согреем виной и песней, А в час урочный пусть услышится Шёпот милой жены...