Ронин
Шрифт:
Может вот так первобытные люди смотрели на солнце и придумали себе Бога, который любит всё сущее без оглядки. Потому, что все мы творения его и дети. Дети подчас глупые и неразумные. Но отцу нашему небесному всё равно. Потому, что Бог этот и есть сама Любовь всеобъемлющая и всепоглощающая. Ярило — всплыло в памяти имя древнего дохристианского бога.
— Атаман никого не принимает, — безапелляционно заявил казак в широких синих шароварах с красными лампасами, перегородивший мне дорогу. Выглядел он серьезно до нельзя. Шапка из овчины надвинутая
— У меня пакет от командующего!
— Пакет передам.
— Мне приказано передать лично в руки.
— Атаман никого не принимает, — казак насупился. Руки в боки, грудь колесом. Я быть может и усыпил бы его на время, но у крыльца отирались ещё двое. Да и вокруг зрителей тысяч пять. К атаману я допустим зайду. Но три бесчувственных тела наделают столько шума, что через пять минут целая дивизия будет жаждать порубить меня на фарш для пельменей. И секрет сабельного удара они тоже знали. На всем скаку разрубали противника наискось от плеча до пояса.
— Слушай есаул, ты меня пропусти, я пакет отдам. Господа офицеры! — от безнадеги я обратился к сотоварищам скучавшим в стороне, — Да скажите вы ему? Пакет от командующего передать нужно!
казаки переглянулись что-то меж собой кумекая, но не долго, почти тут же отрицательно закачав головами. Оставался последний аргумент. Я отошел к кустам якобы по нужде и тут же вернулся, прикрывая парализатор большим серым пакетом сверху. В голове толчками крови билась одна мысль: Только бы хватило! Только бы хватило! Только бы хватило!
Хватило. Три манекена на улице. А я хлопнув дверью ворвался в покои атамана.
— какого.! Я же сказал ко мне никого не пускать! — вырвалось у генерала. В выражениях он не стеснялся. А пить при посторонних видимо стеснялся, раз надирался в гордом одиночестве. За столом кроме соленых огурцов, куриных яичек, хлеба и бутылки самогона никого из свидетелей попойки не наблюдалось.
— У меня к вам дело атаман.
— Васильков! Самохин! какого черта! — атаман выглянул в окно и обомлел не хуже своих телохранителей. Платов был из семьи староверов, но на царской службе это тщательно скрывал. Стоило попробовать сыграть на этом факте.
— Вот именно генерал. Не стоит чертыхаться. Не гневи господа.
— А! Вот ты предатель и попался! Сам пришел! А мне-то докладывают, что мол за фрукт в серебряных эполетах корсиканцу на доклад бегает!
Я оглядел себя. После вчерашнего боя мой мундир пришел в полную негодность и сегодня утром геройскому поручику интендант выдал поношенный, но чистый мундир. Взглянув на левое свое плечо я только теперь обратил внимание что на нем большие потертые серебряные эполеты с осыпающейся канителью. Платов нежно потянул из ножен саблю.
— Такие дела атаман. Ты что думаешь, если тебя Кутузов с арьергарда снял,
Только-то успел я это сказать, как хлопнули двери. В избу ворвались пришедшие в себя ординарцы. Они увидели замороженного атамана и накинулись на меня
— Бей супостата! Бей нечистого! Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа!
В избе стало тесно. Задержался я тут, пора раскланяться. И я прыгнул в окно вышибая телом раму. Ударился раненым плечом так, что сознание помутилось и красные кровавые круги поплыли перед глазами. И успел увидеть как ко мне бежит целая рота с обнаженными саблями и шашками. Вот и всё, мелькнула мысль. Когда громом раздался голос откуда-то сверху, словно с неба.
— Отставить! Ну ка тащите его ко мне!
Глава 16. Хинэри-маки
При сноровке оплетка цука занимает не более двух часов, причем большая доля времени уходит на вязание финального узла. Из множества стилей реально внимания заслуживает лишь один, самый простой, надежный и практичный — "хинэри — маки"
Вот это я прокатился. С опухшей физиономией светя кровоподтеками под глазами, стоял навытяжку, потупив взор. Генерал Воронцов распекал меня уже минут десять и слова не давал сказать. Его адъютант Смирнов доставил меня в расположение только что.
Спасибо Платову, не поленился, послал гонца к Воронцову чтоб прояснить мою персону.
Да не дал меня казачками на растерзание. Но приложить они меня успели. Ещё как успели. А я не сопротивлялся. Первый раз в жизни не сопротивлялся. Не враги они мне. А то, что убили бы в горячке. Значит судьба такая.
— Это что за кульверты поручик? Вас точно вчера контузило? Что это за похождения к Платову? Вы кем себя возомнили? Пророком? Новым мессией? Да таких как вы, Ростопчин в «девятке» держит!
«Девяткой» в старой Москве именовали дом душевнобольных «Девяткин приют». Генерал-губернатор Ростопчин питал к домам для душевнобольных особое расположение. Он часто заезжал туда, разговаривал с больными, а при желании мог упечь туда и здорового. Так, что все последующие правители в обращениях с диссидентами были не оригинальны. Лечили больных в психушке обливаниями колодезной водой. И зимой тоже. Поэтому к весне там было полно свободных коек.
— Да если б не вы вчера добыли в сражение знамя, я бы пальцем не пошевелил. Пусть бы Платов вам голову оторвал. И что такого вы ему наговорили, что он сам не свой? Опять ужасами грядущими стращали?