Рота, подъем!
Шрифт:
– Товарищи офицеры. Сейчас подойдет преподаватель и инструктор, -
Гераничев показал на меня пальцем. – Покажет, как стрелять.
– Так это инструктор. Ну, тогда другое дело, лейтенант. Не надо его наказывать. Молодец, сержант, иди сюда. Свободен, лейтенант.
Гераничев пошел вдоль стрельбища, а я оторвавшись от стены подошел к группе.
– Ты стрелять умеешь?
– Немного, товарищ подполковник.
– Немного? А почему тогда инструктор?
– По должности.
– Нахал. Ну, давай, инструктируй.
– Товарищи офицеры. У вас у всех ушанки, поэтому первая
– Мне не холодно.
Не обращая внимания, я продолжил.
– Если у вас есть специальные затычки в уши из ваты, то желательно перед упражнением запихнуть их в уши. Рот во время стрельбы надо открыть, чтобы изменение давление не повлияло на слуховой аппарат. Во время стрельбы надо быть предельно осторожными и внимательными.
– Это ты нас учить будешь, сынок, как себя на стрельбах ведут?
Иди отсюда.
Так как к месту стрельбы уже подошел полковник-преподаватель, то я, передав гранатомет одному из курсантов, остался на дорожке, в то время как офицеры направились к месту стрельбы. Подполковник объяснял что-то офицерам, я грелся на весеннем солнышке и пытался разглядеть первые прогалины у кустов. На улице было еще холодно, и я напялил перед выходом на полигон ватные штаны, которые лежали у старшины. Первый раз за время стрельб из гранатомета я оказался не около учащихся, а позади. Один подполковник положил гранатомет на плечо, второй помог ему установить там снаряд. Что-то у них там не ладилось, и преподаватель подключился к процессу. Наконец они справились и гранатомет снова лег на плечо поверх золотистого погона. Выстрел ушел вперед, и теплая волна обдала мои ноги. Я почувствовал тепло ударной волны через ватные штаны и пэша, стоя в тридцати метрах от стрелка. "Как же они в фильмах из домов-то стреляют, когда комната в три метра? Обратной волной должно небось в окно вышвыривать". Второй выстрел повторил ощущение, и я отошел подальше. Офицеры делали по два выстрела и отходили. Стрельба уже приближалась к концу, я стоял и смотрел то на мишени, которые изредка падали, то на солнце, когда Абдусаматов, решивший отойти подальше от таких же профессионалов, как и на моей точке, сказал:
– Гера идет. Начинай жопу мылить.
– А ты что-то опять там натворил?
– Нет. Но ему скучно. Ему по жизни скучно. То ремень у автомата короткий, то стреляет он не так. То магазин лежит не в ту сторону.
Ты о чем с ним ночью говорил-то?
– О правде жизни. О волках, собаках и срочной службе.
Узбек внимательно посмотрел на меня и ничего не ответил.
Гераничев приближался, пиная камешки на дорожке.
– Лейтенант, лейтенант, иди сюда, – позвал бравый подполковник взводного. – Ты видел, как я стрелял? Ну, как?
Наверное, Гераничев тоже не совсем контролировал свои слова после недосыпа, или правда вырвалась из его уст сама:
– Тут, товарищ подполковник, каждый день негры стреляют, у них больше попаданий будет.
– Ты чего сказал? Чего ты сказал? А ну пошел вон отсюда!! Бегом!!!
Гераничев, наклонив голову и махнув рукой к ушанке, отошел в мою сторону.
– Ну, что, товарищ лейтенант,
– Что?! Молчать!! Рот свой закрой!! И не открывай!! Ты меня достал за сегодня! По самое нехочу достал. Пошел вон отсюда!!
– Он на Вас, Вы на меня. Теперь мне осталось налаять на солдата.
Абдусаматов, ты готов пойти "вон отсюда"?
Ни слова не говоря, понимая, что может оказаться крайним
Абдусаматов повернулся и пошел в направлении своей точки.
– Ты куда, Абдусаматов? – крикнул Гераничев уходящему солдату.
– Оружие собирать. Скоро ужин. Война войной, а ужин по распорядку.
Стрельбы
То ли запас продуктов в части подошел к концу, то ли это была самый дешевый продукт вооруженных сил СССР, но на ужин уже в который раз нам дали пшенную кашу. Абдусаматов поковырял рыбу выгнутой вилкой, приподнял, понюхал и бросил посуду обратно на стол:
– Утром пшено, днем пшено, вечером пшено. Узбек, что – птичка что ли?
Это выглядело так смешно из уст низкорослого, щуплого азиата, что я расхохотался в полный голос. От смеха из глаз потекли слезы. Я хохотал, ловя сквозь туман слез удивленные взгляды сослуживцев.
– Тут все в порядке? – Гераничев стоял напротив меня.
– Даже лучше, чем можно себе придумать, товарищ лейтенант.
– Пшено уже достало, – Хаким был готов запустить эту тарелку в голову ни в чем не повинному повару.
– Абдусаматов, тебя не устраивает сбалансированное, полное витаминов, жиров и углеводов, утвержденное министерством обороны армейской питание?
– Устраивает, еще как устраивает. Вот только у меня деньги на
"чепок" кончились.
– На гражданке отъешься.
– Да, товарищ лейтенант, дембель неизбежен как крах империализма.
– Товарищ, – подмигнул я солдату, – верь! Взойдет она – звезда пленительного счастья. Когда из списков нашей части исчезнут наши имена.
Абдусаматов хмыкнул и бросил свою тарелку поверх остальных таких же грязных тарелок с кусками пшенки.
– Поели? Рота, встать, выходи строиться. Ханин, Вы завтра едите со мной на обеспечение по обучению стрельбы из АГС. Знаешь, что это такое?
– Знаю. Тяжелая такая дура.
– Правильно, восемнадцать килограмм только тело, плюс двенадцать
– станок. Тебе в самый раз будет.
– А какое отношение я имею к АГС? Вы Прохорова с собой возьмите, а лучше Борова, ему не привыкать.
– Кого взять, я без тебя решу, Прохоров и так поедет. Пять человек как минимум надо.
– Пять человек и офицер?
– Вы опять?
– Молчу, товарищ лейтенант, молчу, – поймал я взгляд офицера.
– Выходи строиться.
Утром мы выехали на специально подготовленную площадку для стрельбы из автоматического станкового гранатомета, именуемого АГС
17 в армейском лексиконе. Не на шутку здоровенная бандурина тащилась двумя бойцами, третий нес на себе станок, на который устанавливался сам гранатомет, а мы с Гераничевым, разгружая машину, вытаскивали круглые патронные коробки и ящики с боеприпасами для стрельбы.