Рота стрелка Шарпа
Шрифт:
— Я не хочу тебя убивать. Уходи, уматывай!
Шарп напрягся, вспоминая французские слова, но в голову ничего не приходило.
Харпера очень забавляло происходящее:
— Может, он соску просит. А, сэр?
Француз был совсем юным, почти мальчиком, но в его груди билось храброе сердце. Парень снова напал. Шарп взревел, отражая саблю. Сопляка шатнуло назад.
Капитан демонстративно опустил палаш:
— Довольно!
Офицерик не унимался, и Шарп почувствовал, как в нём просыпается
Конец спектаклю положил Харпер. Он зашёл французу за спину и покашлял, чтобы привлечь его внимание.
— Сэр? Мусью?
Офицер затравленно обернулся. Здоровяк дружелюбно оскалился и приблизился, показывая, что безоружен.
Юнец нахмурился, что-то залопотал по-французски. «Вы совершенно правы, сэр! Правы, как никогда» Интонация у Харпера была успокаивающая. Француз расслабился и получил сильнейший удар в челюсть. Сержант придержал обмякшее тело и осторожно опустил его наземь.
— Смелый дурачок, — беспредельно гордый собой, Харпер улыбнулся капитану и посмотрел в сторону бреши. Там всё ещё кипела схватка, но их это уже не касалось. Он показал большой палец Коннотским рейнджерам и одобрительно сказал Шарпу:
— Ребята из Коннота, сэр. Стоящие бойцы.
— Это точно, — Шарп решил поддеть ирландца, — Коннот, это где, в Уэльсе?
Тот ответил по-гэльски, видимо, что-то насчёт Шарпа, потому как рейнджеры дружно засмеялись. Они хохотали долго, от души. Шарп не обижался. Он понимал: их смех вызван не столько шуткой Харпера, сколько радостью оттого, что живы, что кровавая схватка позади — прошлое, о котором приятно будет вечерами рассказывать у огня.
Шарп взглянул на Харпера, обшаривавшего карманы нокаутированного француза, и повернулся к бреши.
Ноттингемширцы из 45-го тем временем разделались со второй пушкой. Найдя в траншее забытые французами доски, они перебросили их через окоп на парапет. По этим шатким мосткам сообразительные потомки Робина Гуда забрались в орудийное гнездо и штыками покрошили канониров.
Над брешью стоял победный гул. Нескончаемый поток солдат струился через брешь мимо умолкших пушек. Хотя кое-где трещали выстрелы, в целом, всё было кончено.
Или нет? В руинах средневековой стены ждала своего часа ещё одна мина. Кто-то из отступающих французов поджёг фитиль. Столб пламени взметнулся в самой гуще солдат. Мгновение царила тишина. На землю сыпались куски камня, дерева и обугленного мяса. Крик победы сменился гневным воем, и мстители хлынули на беззащитные улицы.
Харпер поднялся с колен и посмотрел на жаждущую крови толпу, катящуюся в город:
— Как, по-вашему, сэр, мы приглашены?
— Думаю, да.
— Бог — свидетель, мы это заслужили.
Помахивая обновкой, — золотыми часами с цепочкой, сержант направился к спуску. Шарп пошёл за ним, но неожиданно
Внизу, где сработала вторая мина, в тусклом свете тлеющих деревянных обломков он увидел исковерканное тело. Одна сторона его представляла собой кровавое месиво плоти и торчащих костей, а вот другая… Другая была одета в обрывки роскошного мундира с жёлтыми отворотами и нелепым золотом галунов. Ноги прикрывал отороченный мехом плащ.
— О, Господи!
Харпер услышал Шарпа и проследил его взгляд. Со всех ног, спотыкаясь и падая, они оба мчались вниз, туда, где лежало тело. Тело Лоуфорда.
Сьюдад-Родриго был взят; но не этой ценой, думал Шарп. О, Господи, не этой ценой!
ГЛАВА 4
Из города доносились выстрелы, визг, треск вышибаемых дверей, словом, все те звуки, из которых и складывается пресловутый «глас победы». После битвы — награда.
Харпер первым подбежал к полковнику. Присев на землю, он припал ухом к окровавленной груди:
— Он жив, сэр!
Взрыв жестоко изломал Лоуфорда. Левая рука была почти оторвана, размозженные рёбра торчали сквозь кожу и мясо. Остатки щёгольской формы пропитались кровью. Но жизнь ещё билась в нём. Харпер начал рвать на полосы плащ, рот был плотно сжат. Шарп огляделся по сторонам. Среди убитых бродили какие-то люди. Музыканты!
Оркестр играл во время атаки. Капитан вспомнил, что слышал музыку. Глупо, но в памяти только теперь всплыло название марша: «Падение Парижа». Схватка окончилась, и оркестранты занялись переноской раненых — другим своим делом. Но, кроме полковника, раненых не было:
— Музыканты, сюда!
Неожиданно появился лейтенант Прайс, бледный и пошатывающийся. С ним были солдаты Лёгкой роты.
— Сэр?
— Носилки, быстро! И пошлите кого-нибудь в батальон.
Прайс растерянно отдал честь. Он забыл, что держит в руке саблю и та, описав в воздухе дугу, едва не угодила в рядового Петерса.
Лоуфорд был без сознания. Харпер перевязывал ему грудь, пальцы ирландца удивительно нежно касались истерзанной плоти. Сержант поднял взгляд на Шарпа:
— Руку придётся отнять, сэр.
— Что?
— Лучше сейчас, чем потом, сэр…
Он указал на левую руку полковника, висящую на обрывке живой ткани.
— Его можно спасти, сэр, но руку — нет.
Рука была вывернута под неестественным углом, виднелась перебитая кость. Харпер туго перетянул плечо, чтобы остановить слабо пульсирующую кровь. Шарп подобрался поближе. Боясь поскользнуться, он внимательно смотрел под ноги, хотя мало что видел: тлеющее дерево давало немного света. Стрелок опустил кончик палаша вниз, где его перехватил Харпер, направляя лезвие в нужное место.