Рота
Шрифт:
– А зачем переворачивать? Можно ж и так вытащить, – подал голос молчавший все это время Коняев.
Квазимодо посмотрел на бойца, как на полиомиелитного:
– Зачем… Были уже такие умники, вытянули, на свою голову. Мину. Привязана была. Притащили прямо себе под нос…
Прапорщик повертел головой, посмотрел на Рыдлевку и добавил:
– Все ж таки надо вот там вот подкопаться… Хоть какой-никакой брустверок для пущей надежности. А?
– Дело, – согласился Панкевич и рявкнул на Коняева. – Чего замер? Уснул, что ли? Бери лопатку, пошли.
Рыдлевка
– Давай, не стой, как памятник. Копай окопчик, да пошустрее и поглубже.
Конюх, что-то ворча, начал врубаться саперной лопаткой в твердую почву. Промучившись с дерном и корнями, он остервенело долбил затвердевшую глину. Панкевич, наблюдая за его работой, закурил.
Маугли, довольный тем, что копать выпало не ему, с ухмылкой подмигнул Веселому:
– Приятно посмотреть, когда человек своим делом занимается?
Между тем Коняев, пользуясь моментом, вполголоса обратился к Панкевичу, надеясь, что его не услышат Маугли и Веселый:
– Товарищ старший лейтенант… Можно обратиться?
– Не «можно», а «разрешите»… Чего там у тебя?
Конюх сглотнул и, не переставая долбить глину, опять прошептал:
– Товарищ старший лейтенант… А можно, я в третьем взводе буду… Ну, они чаще на боевые ходят… И почти весь призыв мой… Вы, конечно, хороший командир, и пацаны уважают… Но я хочу к Орлову. Он тоже – псковский…
Рыдлевка сплюнул с губы табачную крошку:
– А я в космос хочу… Что, все из-за этих фоток разобраться не можете?
Коняев ничего не ответил, и Панкевич повторил свой вопрос:
– Я спрашиваю, с фотками проблема?
Конюх прошелестел еле слышно в землю:
– Они говорят: срок – сутки, а где я их возьму… Ну не брал я их, товарищ старший лейтенант.
Рыдлевка скривился, оглянулся на труп Малецкого и аж головой замотал:
– Нашли время… уроды. При покойнике из-за каких-то фоток… Иной раз смотришь на вас, на себя… Думаешь: нормальные мы или уже все тряхнутые какие? Что, по-человечески не разобраться?
– Ну товарищ старший лейтенант… Ну пожалуйста…
– Не нукай, не запряг… Ладно, я подумаю чего-нибудь. Хорош глину долбить.
Рыдлевка махнул рукой Веселому, Маугли и Квазимодо. Они подошли, взялись за концы веревки. Панкевич отер лоб, на котором выступила испарина.
– Все, парни, пора! Тянем по моей команде. Не рвем, а именно тянем! Как только он завалится – кротами в землю. Ясно? Конюх, ты понял? Ты вообще не вставай и не смотри туда даже. Главное, не дрейфить, все будет – спок!
– А если он не завалится? – спросил Коняев, вытирая глиняную пыль с лица.
– Че ж ты каркаешь-то, ты! – заорал на него Маугли. – Тебе ржать положено, а не каркать.
– Тихо! – рявкнул Квазимодо. – Завалится… Куда он денется…
Однако прапорщик все же еще раз почесал голову, потом достал из ножен трофейный штык от древней «Токаревой самозарядки», подошел к трупу и вонзил лезвие по рукоять в землю сбоку от тела, образуя некий дополнительный упор.
– Вот так-то лучше будет. Упрется в рукоятку и завалится, как миленький… Коняев!
Панкевич огляделся внимательно и залег за брустверок последним.
– Вот будет смешно, если под ним ничего нет, – шепнул Веселый Маугли. Москвич кивнул:
– Ага. Ухохочемся прямо.
– Поехали! – махнул рукой Рыдлевка.
Веревка натянулась, как струна. Негнущийся Малецкий вздрогнул, сдвинулся, нехотя приподнялся, наткнулся боком на рукоятку воткнутого в землю штыка и с запрокинутой головой плюхнулся на живот. Наступила тишина, в которой отчетливо слышалось тяжелое дыхание людей за невысоким глиняным брустверком. Веселый повернул было голову к Маугли – мол, кто был прав? – но через секунду ухнуло, ударив всем по барабанным перепонкам. Уши заложило, ветки кустов затрещали, посеченные осколками, а сверху дождем посыпалась труха и редкие ржавые листья. Квазимодо встал и отряхнулся:
– «Феня», как пить дать… Пацана нашего, кажись, все же зацепило?
Несколько осколков безжалостно впились в бок мертвеца, остальные пришлись впритирку, разодрав ему в клочья спину и связанные руки. Подошли Панкевич, Веселый, Маугли и Конюх, все обнажили головы. Потом закурили. Теперь они смотрели на убитого товарища совсем не так, как до «разминирования». Теперь в их взглядах было гораздо больше чего-то человеческого.
Панкевич обернулся к Конюху:
– Коняев! Накрой его брезентом. Вот и все. Отвоевался, братишка.
Маугли задумчиво и грустно смотрел на покойника:
– Он же такой тихий-тихий был… Ни одного духа не завалил, а смерть принял… лютую такую… Не позавидуешь.
– Не завалил?! – оскалил зубы Квазимодо. – Так мы завалим! И будем долбить этих сволочей, пока всех, под корень!… Сегодня же село чистить пойдем, там и…
– Сегодня вряд ли, – покачал головой Панкевич. – Сегодня уже не успеем. На «выезде» много, и с «вованами» не успеем договориться. Завтра с утра, я думаю…
– У нас случай был, – задумчиво сказал Квазимодо, успокоившись. – В декабре вытаскивали солдата из развалин. Дураки были, без опыта. Пацаны еле от земли отодрали. Накануне слякоть была, а тут морозец вдарил. Ну и примерз наш солдатик крепко-накрепко. Подняли его, глядим, а под ним – «фенька», нас дожидается. Вот она – смерть. Ребрышками поблескивает. Ну мы так и встали, в убитого вцепились, заклинило нас… А пронесло. Рычаг у «феньки», оказывается, ледком прихватило, оттого и не рванула…
Панкевич кивнул и махнул рукой, прекращая разговоры:
–Ладно, хорош… Родионенко! Опять мечтаешь? Снова в свой Питер «улетел»? Числову там уже, наверное, икается от твоих медитаций…
…Словно эхо далекого взрыва под трупом рядового Малецкого вышвырнуло из дремы капитана Числова – он рывком сел в кресле, оглядел шикарное кафе, интерьер которого просто ни в малейшей степени не мог ассоциироваться с пейзажами Чечни, потряс головой и увидел прямо перед собой лицо Дыли:
– Э…Э… Чисел?! Ты чего? Вздремнул, что ли? Не спи, брат, замерзнешь. Разморило тебя? Сейчас я тебя взбодрю. Тема есть!