Розы для киллера
Шрифт:
На выставке «13» я, как ни странно, была, потому что Лизка тогда еще и не помышляла о замужестве и у меня была куча свободного времени. Помню и фамилию — Пятаков, но вот работы… Чтобы уйти от скользкой темы, я решила представиться.
— Давайте знакомиться, а то я не знаю, как вас называть.
— Пятаков Владимир Иванович.
Я хотела представиться просто про имени, но, вспомнив, что я бабушка, сказала церемонно:
— Наталья Евгеньевна, — хотя по имени-отчеству меня никто не называл, кроме зятя.
Когда мы подъехали к парадной, Владимир
— Как-то — неудобно так к вам, да еще с собакой, ваш муж…
— Муж, муж, — ворчливо ответила я, — у меня такой же муж, как у вас жена — нет его. Зато у меня двое охламонов детей и внук Ромочка. Но сейчас дома никого нет, так что проходите.
Под внимательным взглядом соседки тети Дуси мы пронесли коляску к лифту, втиснулись в него всей компанией и приехали на наш шестой этаж. Кавардак, который мои дети устроили в квартире, собираясь в гости, не поддается описанию. В их комнате валялись вперемешку игрушки, Лизкина косметика и колготки. На кухне в раковине была горой свалена грязная посуда, эта дрянь не удосужилась ее помыть за целый день. И в довершение всего в ванной на стиральной машине валялся использованный внуком памперс и вонял. Ну устрою я Лизавете!
Владимир Иванович, однако, особого изумления не выказал, подхватил своего такса на руки и отправился в ванную мыть ему лапы и животик. Я успела выбросить благоухающий памперс, а сама занялась внуком — вытащила его из коляски, развернула, переодела, достала рожок с Лизкиным сцеженным молоком и накормила. После того как мы привели в порядок каждый своего ребенка, у меня появилась возможность заняться моим гостем. Руку ему я забинтовала слишком сильно, но он терпел и не возражал. Пока я возилась на кухне, начерно разгребая завал с посудой, Владимир Иванович не стоял над душой, а спросил у меня отвертку и за пятнадцать минут починил это чертово колесо. Такс Рома шумно осваивался в нашей квартире, успел спереть у внука погремушку и стянуть покрывало с кровати.
Благородные дети оставили мне в холодильнике полбанки абрикосового джема. Печенье я принесла с собой. Больше в доме еды не было — после Валерика, как я уже говорила, в холодильник можно не заглядывать. Но раз я звала человека на кофе, то обедом его угощать не обязана.
Мы сели за стол. Такс Рома внизу аппетитно хрустел печеньем. Кофе я завариваю хорошо, не стыдно перед незнакомым человеком. Владимир Иванович снял очки, отхлебнул кофе, взял печенье и смотрел в задумчивости на абрикосовый джем. Я подвинула ему баночку поближе и ободряюще кивнула. Он намазал джем неприлично толстым слоем, потом смутился:
— С детства люблю!
Я промолчала, потому что сама любила то же самое. Мы выпили по две чашки кофе, съели все печенье, поболтали о пустяках. Владимир Иванович сказал, что домой к себе Ромку взять никак не может — живет в центре, гулять абсолютно негде, кроме того, хулиганский пес, будучи однажды у него дома, уже изгрыз два холста и перемешал все краски. Потом он с сожалением поднялся и стал искать своего такса по квартире. Ромка забился под диван и не
— Оставьте его здесь, — неожиданно предложила я.
— Что вы, неудобно!
— Оставляйте, мои все равно дома сидят, завтра погуляют, а вечером я сама.
— Получается, вроде как я напросился, — сконфузился Владимир Иванович.
— Ничего страшного, а то пес сидит целыми днями один, скучает.
— Да, он воет ночью, соседи жалуются. Тогда я сейчас еды принесу, он обжора такой.
Владимир Иванович сбегал в тещину квартиру и принес кастрюлю с мясом.
— Ему на три дня хватит, можно овсянки добавить.
Прощаясь, он даже взял меня за руку.
— Спасибо вам, Наталья… — Он замялся, вспоминая мое отчество, но я махнула рукой — не мучайтесь, мол. — Я забегу послезавтра.
— Лучше в субботу, вместе и погуляем.
— Хорошо, вот мой телефон на всякий случай. И еще я хотел спросить — мы раньше не встречались?
Вот оно! Я даже вздрогнула. Значит, он вспомнил. Но мне почему-то не хотелось рассказывать ему сейчас про карточку, я чувствовала себя виноватой, ведь это из-за меня его стукнули по голове. Тут кстати заплакал внук, и я с облегчением закрыла дверь за лохматым художником.
Во втором часу ночи меня разбудил лай таксы. В прихожей слышались возня, ругань и рычание. Возникнув спросонья на пороге, я увидела, что Валерик, достаточно пьяный, стоит на четвереньках и одежной щеткой пытается достать бедного Ромку из-под вешалки.
— Кусаться ты еще будешь! — рычал он не хуже собаки.
— Что, и правда укусил? — не сумела я скрыть своей радости, уж очень они мне надоели.
— Вот. — Валерик показал палец.
— Даже не до крови, — разочарованно протянула я, — шестьдесят уколов не придется делать… оставь в покое собаку!
— А чего он кусается! — заныл Валерик, он дошел до слезливой стадии опьянения..
— Собаки пьяных не любят, — наставительно сказала я, — вот не напивался бы как свинья, он бы тебя не тронул.
Зять обиделся на «свинью» и уселся в коридоре прямо на пол. Лизке было неудобно передо мной, она пыталась его поднять, опять залаял такс Ромуальд, а из их комнаты послышался плач внука. Странно, что он только теперь проснулся! Лизавета посмотрела на меня умоляющими глазами, но я вспомнила давешнюю гору грязной посуды и не тронулась с места. Бросив Валерика, который тут же задремал, положив голову на ящик для обуви, Лизка побежала в комнату к ребенку, и тут послышался стук по батарее.
Над нами живет пенсионер Григорий Полиенович, не то Герой Социалистического Труда, не то инвалид умственного, но очень заслуженный. Ночью у него бессонница, он лежит и слушает соседей. Дом, как я уже говорила, у нас блочный, слышимость потрясающая, а Полиеныч как услышит шум, так сразу начинает по батарее стучать. Ему скучно одному не спать, он хочет, чтобы весь дом бодрствовал. Но на этот раз он, пожалуй, был прав, гомонили мы здорово.
В комнате Лизавета плачущим голосом укачивала ребенка. Ничего, милая, привыкай к семейной жизни!