Розы для киллера

Александрова Наталья Николаевна

Я накрыла Валерика Лизкиной шубой, вытащила из-под вешалки перепуганного Ромуальда и ушла спать. Завтра надо умотать на работу пораньше, пока Полиеныч ругаться не пришел, пусть они тут сами разбираются.

Что произошло на следующий день, мне рассказала соседка тетя Дуся, когда я вечером возвращалась с работы. С утра к нам в квартиру явился Полиеныч. Он потрясал заявлением участковому, называл Валерика непрописанной заразой и грозил выселить его как тунеядца на 101-й километр. Наш Полиеныч живет прошлым, ему кажется, что на дворе пятидесятые годы. Валерик не сдержался и отвечал инвалиду умственного труда нецензурными словами. Пока они лаялись в самом буквальном смысле слова,

потому что такс Ромуальд принимал в разговоре непосредственное участие, у Лизаветы, которая пыталась в это время кормить ребенка, пропало молоко. Полиеныч ушел писать жалобу, а Лизавете изменило ее всегдашнее спокойствие, и она устроила мужу скандал за вчерашнее поведение. Валерик сгоряча собрал свои вещички и рванул к маме. Мама, в свою очередь, осознав, что сынуля возвращается на ее иждивение, пришла в ужас, ведь они с мужем уже вкусили райского житья в отдельной двухкомнатной квартире в тишине и покое. Поэтому моя сватья развила бешеную деятельность, дала Валерику денег на новый магнитофон, купила внуку костюмчик с Микки Маусом, а Лизавете — шелковую блузку. К чаю она привезла из «Севера» двухкилограммовый торт. Сватья так разошлась, что даже подарила таксу Ромуальду стеганый комбинезон, чтобы он не мерз в морозы и не пачкал живот в оттепель. Со всей вчерашней суматохой я не успела предупредить семейство, что Ромуальд у нас гостит временно, они думали, что я от одиночества завела собачку. Как будто в этой квартире, населенной грудными детьми и двухметровыми обалдуями, можно испытывать одиночество. Но к таксу я питала нежные чувства, чему очень удивилась.

Вечером в доме царила полная ламбада. Лизавета в новой блузке выглядела вполне счастливой. Внук радостно гукал в комнате. Такс Рома с Валериком смотрели по телевизору чемпионат по баскетболу. Правда, зять по рассеянности съел все мясо из кастрюли Ромуальда, но зато мне оставили полторта.

Я выпила чайку, погладила собачку и поймала себя на мысли, что с нетерпением жду субботы.

***

На одной из тихих улиц в центре Петербурга стоял двухэтажный дом, огороженный высоким забором. Когда-то в этом доме располагалась детская стоматологическая поликлиника, забор был гораздо ниже, и прохожие могли видеть палисадник и измученных мамаш, выволакивающих из. поликлиники своих рыдающих детей. Поликлинику закрыли, дом переходил из рук в руки, и последние два — года в нем располагалась организация с длинным названием «Центр восточных единоборств. Врата Шао-линя». Забор вокруг центра отстроили глухой и высокий, прохожие теперь не видели, что творится в палисаднике. Зато многочисленные телекамеры позволяли обитателям особняка наблюдать за прохожими.

Около полудня возле въезда на территорию Центра восточных единоборств остановился «шестисотый» «мерседес» с затемненными стеклами. Охранник вызвал старшего, и тот, разглядев номер «мерседеса», позвонил по местному телефону руководителю Центра, который для своих людей носил скромное имя Учитель, а для посторонних, в особенности для недоброжелателей — несколько претенциозное имя Ли Куй. Те, кто в свое время одолел классический китайский роман «Речные заводи», усмехались, слыша это имя, они знали, у кого оно позаимствовано. Но таких было мало.

Ли Куй, узнав, кто к нему пожаловал, распорядился открыть ворота и сам пошел навстречу гостю.

«Мерседес» въехал на территорию Центра и остановился перед крыльцом. Дверцы распахнулись, из машины выскочили двое подтянутых охранников и помогли выйти невысокому полному китайцу средних лет.

Ли Куй спустился по ступеням крыльца навстречу гостю и церемонно поклонился. Гость сдержанно кивнул в ответ. На лице

его была печать страдания, мешки под глазами говорили о бессонной ночи.

— Я несказанно рад видеть вас в своем скромном жилище, господин Фан.

— Слава, брось свои китайские церемонии, я не для этого приехал, а для серьезного разговора.

— Прошу. — Ли Куй взял гостя под руку и повел внутрь здания.

Телохранителей задержали при входе, босс повернулся к ним и приказал не вступать в пререкания. Вслед за хозяином он прошел через холл, увешанный китайскими свитками с рисунками тушью и цепочками иероглифов, затем через большой спортивный зал, где около тридцати молодых людей в такт восточной мелодии красиво, как балетные танцовщики, наносили друг другу удары ногами. Пройдя через зал, они оказались в небольшой полутемной комнате, обставленной низкой деревянной лакированной мебелью.

Хозяин усадил гостя в низкое кресло, подал ему белую фарфоровую чашечку и налил из чайника подогретую рисовую водку. Гость поморщился:

— Слава, ты же знаешь, что я не пью эту дрянь.

— Дорогой господин Фан, — церемонно, но с ноткой издевки в голосе сказал Ли Куй, — нельзя так отрываться от своих корней. Мы с вами китайцы, и мы должны чтить традиции своей великой родины. В конце концов, я не требую, чтобы вы безукоризненно говорили на пекинском диалекте и умели писать три тысячи основных иероглифов, но выпить со мной чашечку рисовой водки вполне в ваших силах.

— Ладно, ладно, — Ли Фан поднес к губам чашку, — в конце концов, мы оба родились в России и чувствуем себя скорее русскими, чем китайцами…

— Вы — может быть, — неожиданно агрессивно ответил Ли Куй, — но я — нет. Итак, скажите мне, господин Фан, чем я обязан вашему посещению после нашей прошлой, не слишком теплой встречи?

— Слава, я понимаю, что ты сейчас попляшешь на моих костях. Я к этому готов. Согласись, что тогда ты наехал на меня без всяких к этому оснований, ведь из того, что я китаец, как и ты, вовсе не следует, что я должен ложиться под твою крышу. У меня охрана хорошая, ты в этом сам убедился.

— Ах, господин Фан, как я жалею, что вы не хотите усвоить утонченные манеры нашей великой родины! Что за выражения — «наехал», «крыша»! Раз вы сегодня ко мне пришли по своей воле, следовательно, вы признали мою правоту!

— Слава, я согласен идти под твою крышу.

— Какие радостные слова! Что же вас заставило прийти к такому мудрому решению?

— Какая-то сволочь убила мою жену.

— О, какое горе, господин Фан! — Ли Куй изобразил на лице горестное изумление, хотя информацию эту получил чуть позже самого Фана.

— Прекрати клоунаду! Мне больно, как еще никогда не было. Я с трудом терплю эту боль. Она… она оказалась… Но я простил бы ей все, лишь бы она была жива. Я ее любил… — Рыдания заглушили последние слова Ли Фана, он закрыл лицо руками, плечи его мелко затряслись.

Ли Куй сидел напротив него с каменным лицом, ничем не выдавая своих эмоций.

Внезапно Фан убрал ладони и поднял лицо к своему собеседнику. На лице его не осталось и следа минутной слабости, оно выражало только гнев и решимость.

— Ты знаешь, что я от твоих людей отбился и снова отобьюсь, но я иду под твою крышу добровольно. Плата за это — убийца моей жены. Ты должен найти его и наказать. В милиции считают, что ее убила женщина, жена того жеребца… Они нашли там ее перчатку со следами пороха. Но я не верю в убийство из ревности, слишком все было бы просто. Сердце подсказывает мне, что здесь что-то совсем другое. Узнай правду, найди виновного и накажи — и я добровольно перейду под твое покровительство.

Глаза Ли Куя радостно загорелись.