Розы любви
Шрифт:
С этой печальной мыслью о бессмысленной враждебности старика к собственному внуку Клер перевернула еще одну страницу, и из книги выпало несколько сложенных листков бумаги. Она бросила на них беглый взгляд, потом, всмотревшись внимательнее, пробормотала:
— Как странно…
Ей вовсе не хотелось отрывать Никласа от работы, однако он услышал ее слова и, откинувшись на спинку стула, лениво потянулся.
— Что вы находите странным, Клариссима?
— Ничего особенного. И все же… — Она подошла к его письменному столу
Она показала на остальные два документа.
— Эти документы — тоже копии, однако очень плохие. Странно то, что они не заверены нотариусом, и потому не имеют юридической силы, однако при этом оба они сложены, истрепаны и испачканы совсем так же, как и нотариально заверенные. Наверное, эти копии сделал ваш дедушка, но я совершенно не понимаю, зачем они ему понадобились и отчего бумага так истрепалась.
Никлас поднял к свету одну из незаверенных копий, и тотчас же все жилы па его руке вздулись.
Клер взглянула на его лицо: Никлас смотрел на бумагу с той же испепеляющей яростью, которая исказила его черты, когда он хлестал бичом портрет своей жены. Клер затаила дыхание. В чем же тут дело? Что вызвало этот внезапный приступ бешенства?
Он схватил вторую копию и остервенело смял оба листка в кулаке. Потом вскочил со стула, прошел через всю комнату и швырнул бумаги в горящий камин. Пламя вспыхнуло и медленно опало.
— Никлас, — спросила она, — в чем дело? Что произошло?
Он неотрывно смотрел на огонь, превращающий бумаги в серый пепел.
— Ничего такого, что имело бы отношение к вам.
— Возможно, причина, заставившая вас так разъяриться, меня и не касается, но сам ваш гнев касается наверняка, — спокойно ответила она, — Разве хорошей любовнице не полагается делать все, чтобы вы облегчили душу, сказав, что именно вас тревожит?
— Вероятно, любовница и должна задать такой вопрос, но это вовсе не означает, что я обязан дать на него ответ, — огрызнулся он. Потом, по-видимому, пожалев о своей резкости, более мягко добавил: — Я ценю ваши добрые намерения.
Клер решила, что уж лучше его капризы, чем такая вот глухая стена. Подавив вздох, она положила две оставшиеся бумаги обратно в Библию и поставила ее на полку. Никлас продолжал игнорировать девушку, с каменным лицом помешивая угли в камине.
— Завтра воскресенье, и я с утра пойду в молельню, так что мне уже пора спать. Спокойной ночи. — Клер произнесла эти слова только из вежливости, вовсе не рассчитывая на ответ, однако Никлас поднял голову и посмотрел на нее.
— Жаль, что на сегодня я уже выбрал свою квоту поцелуев, — сказал он с невеселой усмешкой. — С моей стороны было весьма недальновидно исчерпать ее, когда мы были
Его ярость прошла, оставив после себя что-то опасно близкое к полному отчаянию. Одному Богу было известно, отчего вид тех бумаг так на него подействовал, но сейчас Клер не могла вынести этого выражения безысходного горя на его лице. С дерзостью, о которой всего четыре дня назад она не смогла бы и помыслить, она прошла через всю библиотеку, положила руки ему на плечи и робко сказала:
— Свой поцелуй вы уже использовали, но ведь я могу поцеловать вас сама, не так ли?
Никлас заглянул ей в глаза; взгляд у него был затравленный.
— Вы можете поцеловать меня, когда пожелаете, Клариссима, — хрипло вымолвил он.
Она почувствовала, как напряглись его мышцы, однако он не двигался, ожидая, чтобы она взяла на себя инициативу. Клер встала на цыпочки и прикоснулась губами к его губам.
Его руки тут же жадно сомкнулись вокруг нее.
— О Господи, как же хорошо вас обнимать!
Их уста слились в глубоком пылком лобзании. Тот спокойный, невинный поцелуй, которого желала Клер, перешел в нечто гораздо большее.
Когда они целовались в шахте, ей не надо было смотреть ему в глаза — по крайней мере от этого потрясения она была избавлена. Смущенная его пристальным взглядом, девушка опустила веки — и тотчас же обнаружила, что все остальные чувства необычайно усилились. Стук дождя по оконному стеклу, бархат-нос прикосновение его языка к ее языку. Острый аромат, в котором слились дым, хвойное мыло и запах кожи Никласа; его тяжелое жаркое дыхание — или это ее дыхание стало таким же?.. Треск угольков, выпадающих из камина на плиты пола; легкое трение ладоней о ткань, когда он гладит ее по спине. Звук открывающейся двери!..
Мигом вернувшись к реальности, она оборвала поцелуй и посмотрела поверх плеча Никласа. На пороге стояла одна из новых служанок, Тегвен Илайес. Эта девушка принадлежала к пенритской методистской общине, придерживалась самых строгих правил, и что было у нее на уме, то неизменно оказывалось и на языке.
Две женщины онемело уставились друг на друга; лицо Тегвен выражало потрясение и ужас.
Это зрелище заставило Клер опомниться и осознать всю греховность своего поведения. То, что она делала, было неправильно, порочно, и ее ничто не могло оправдать.
Служанка между тем вышла из остолбенения, торопливо повернулась и закрыла за собою дверь.
Поскольку все внимание Никласа было сосредоточено на Клер, эта немая сцена прошла для него незамеченной.
— Если вы уже перевели дух, — промурлыкал он, нежно проводя рукой по се бедру, — то не согласитесь ли начать все сызнова?
Клер подняла па него взгляд, разрываемая жестоким контрастом между тем. что она чувствовала в его объятиях, и тем, что увидела в глазах Тегвен.
— Нет, — сказала она срывающимся голосом. — Нет. Мне надо идти.