Ртуть
Шрифт:
– Мы говорим не о жизни, а о литературе.
– Вот именно. В тексте сказано: «движением чувств, почти безотчетным». Безотчетным движением девственности не лишают.
– Почему же?
– Во-первых, я не назвала бы это движением.
– Это литота.
– Лишить девушку невинности посредством литоты – по-моему, это чересчур.
– А по-моему, прелестно.
– Кроме того, если даже допустить, что вы правы, это движение никак не могло быть безотчетным.
– Почему нет?
– Он страдал
– Это не надо понимать так, что все произошло случайно или что он ее не хотел. Это значит, что страсть охватила его и он не владел собой.
– Больше всего меня покоробило это «почти».
– А должно было бы скорее утешить: ведь «почти» смягчает то самое «безотчетное», которое вам так не нравится.
– Наоборот. Если речь идет о дефлорации, «почти» никуда не годится. В этом слове есть нечто бесстыдное, и это делает ваше истолкование неправдоподобным.
– Можно бесстыдно лишить невинности.
– Нет, когда речь идет о безумно влюбленном.
– Не ожидала, Франсуаза, что вы окажетесь такой романтичной, – сказала девушка с лукавой улыбкой. – Помнится, я слышала от вас более чем прагматичные рассуждения о сексе.
– Вот именно: как, по-вашему, он мог делать свое дело в камере, на уголке стола?
– Технически это возможно.
– Только не с девственницей-недотрогой!
– Не такая уж она, по-моему, недотрога. Если хотите знать мое мнение, она для того и пришла, что бы отдаться Фабрицио.
– Как-то не вяжется с характером этой кривляки. Но вернемся к технике: вы представляете себе женское исподнее того времени? При том, каким оно было, у мужчин ничего не вышло бы без содействия женщины. Неужели вы думаете, что Клелия, расставаясь с невинностью, сама этому способствовала?
– Девушки проявляют порой неожиданную смелость.
– Вы говорите по собственному опыту?
– Не будем менять тему. Фабрицио – пылкий юный итальянец, герой одного из величайших романов прошлого века. Он без ума от любви к Клелии, и после бесконечно долгого ожидания ему, наконец, выпадает счастье остаться с любимой наедине. Если он не воспользовался случаем, то он просто размазня!
– Я же не говорю, что он к ней вовсе не прикасался, я говорю, что делал он с ней не это.
– Да? А что же, интересно узнать?
– Слово «движение» в моем понимании скорее предполагает ласку.
– Что же он ласкал? Выражайтесь яснее.
– Ну, не знаю… Может быть, грудь.
– Немногим же он довольствуется, ваш красавчик. Надо быть совсем бесчувственным чурбаном, чтобы не захотеть большего.
– «Мой красавчик»? Вы так говорите, будто я автор. Я лишь комментирую написанное.
– Вздор. Великие книги потому и великие, что каждый читатель становится их
– Дело не в том, чего мне хочется. Если бы Стендаль хотел, чтобы Клелия потеряла невинность в таких обстоятельствам он сказал бы больше. Он не ограничился бы двумя туманными фразами.
– Непременно ограничился бы. В этом вся прелесть. А вам нужны подробности?
– Да.
– Это Стендаль, Франсуаза, а не Брэм Стокер. Читайте лучше про вампиров: гемоглобиновые сцены понравятся вам больше.
– Не говорите дурно о Брэме Стокере: я его обожаю.
– И я! Я люблю и груши, и гранаты. И я не требую от груш, чтобы они походили вкусом на гранаты. Груши я люблю за их утонченную сладость, а гранаты – за кровь, брызжущую на подбородок.
– Нечего сказать, сравнение отменное.
– Кстати, если вам нравятся вампиры, обязательно прочтите «Кармиллу» Шеридана Ле Фаню.
– Возвращаясь к «Пармской обители», не стоит ли признать, что мы обе правы? Если Стендаль удовольствовался в этом месте двумя фразами, возможно, он хотел двусмысленности. Или, быть может, сам не мог определиться.
– Допустим. Но почему для вас настолько важно, чтобы это было так?
– Сама не знаю. Мне кажется, что двое могут ощутить глубокую близость, не познав друг друга в библейском смысле этого слова.
– Тут наши мнения совпали.
После этого массаж продолжался в молчании.
Лонкур наведался к Франсуазе Шавень в пурпурную комнату минут через десять после того, как она туда вернулась.
– Я принес вам «Кармиллу», поскольку догадался, что вы меня об этом попросите.
– Я вижу, вы по-прежнему не пропускаете ни словечка, из наших разговоров.
– Было бы глупо лишать себя такого удовольствия. Слушать, как две молодые женщины дискутируют о дефлорации Клелии, – просто наслаждение. Кстати, я согласен с вами: я тоже думаю, что Конти осталась девственницей.
– Удивительно слышать такое от вас. Вы ведь не сторонник целомудрия, – фыркнула Франсуаза.
– Вы правы. Но Фабрицио дель Донго я считаю полным идиотом. Отсюда и мое мнение.
– Не вижу ничего удивительного в том, что сластолюбивый старикашка презирает юношу-идеалиста.
– Не более удивительно, что чистая молодая женщина презирает сластолюбивого старикашку.
– Вы пришли ко мне, чтобы поделиться своими взглядами на литературу?
– Я не обязан перед вами отчитываться. Я люблю поговорить с вами, вот и все.
– А я с вами – нет.
– Мне это безразлично, моя дорогая. Вы вообще мне очень нравитесь. И еще мне нравится смотреть на ваше милое личико, когда я привожу вас в негодование.