Ртуть

Нотомб Амели

– Знаете, что в вас самое неприятнее? Ваше стремление поучать. Подождите, вот влюбитесь по-настоящему, тогда посмотрите, станете ли сами вести себя так уж примерно. Если, конечно, вы способны любить, в чем я сомневаюсь, с вашим-то ограниченным умишком провинциальной медсестры.

– Поскольку я всего лишь медсестра, то, боюсь, моему ограниченному умишку не постичь, почему второе преступление снимает с вас вину за первое.

– Вы знаете теперь, как я нашел Хэзел, – ясно, что мне послала ее судьба. Такую встречу нельзя приписать случаю. А зачем судьбе посылать

мне эту новую девушку, если не для того, чтобы дать мне шанс загладить мою вину? Адель была моим грехом, Хэзел стала искуплением.

– Вы бредите! Вы причиняете Хэзел то же зло, что и Адели! В чем же тут искупление?

– Искупление в том, что Хэзел любит меня.

– Вы так думаете?

– Я уверен.

– А с какой стати ей любить вас? За что вас можно любить?

– Что мы знаем об этом?

– Ну так я вам скажу, что изменилось. Тридцать лет назад вы были зрелым мужчиной, способным здраво мыслить, и понимали, что Адель вас не любит. Теперь же вы – просто выживший из ума старик, убежденный, как все, кто распускает слюни на старости лет, что молодые девушки от вас без ума. То, что вы называете искуплением, на самом деле зовется маразмом.

– Что мне в вас нравится, так это ваша деликатность.

– Ах, я еще должна щадить ваши чувства? Вы смешны. У Адели были веские причины вас не любить; у Хэзел их еще больше, потому что с годами вы явно не похорошели, знаете ли. Отсутствие отражений забавно на вас сказалось: вы мните себя неотразимым. Посмотритесь хотя бы в мое лицо, прочтите на нем, какой вы дряхлый, седой, поймите, что вы внушаете отвращение, а не любовь!

– Да бросьте вы. Я ведь сохранил и спрятал в моей спальне большое зеркало, чтобы иметь возможность судить о разрушительном действии времени.

– И не видите в нем, что вы, если использовать вашу весьма уместную терминологию, уже полная развалина? Не видите, как давно вышли из возраста, когда можно рассчитывать на любовь девушки в цвету?

– Вижу.

– Ну, слава богу.

– Мужчине, уверенному в себе и в своей привлекательности, не потребовалось бы, как мне, прибегать к хитрости.

– Но если зрение у вас в порядке, как вы можете думать, будто Хэзел влюблена в вас?

– Спросите у нее, раз вы не верите ни одному моему слову.

– Вы не забыли, что запретили мне под страхом смерти задавать ей вопросы, кроме сугубо практических?

– Вы хитрая бестия и найдете способ выведать у нее все, не задавая вопросов. Я четвертую неделю слушаю вас ежедневно и уже немного знаком с вашими приемами.

– Если вы нас подслушиваете, то должны были слышать, с каким отвращением Хэзел говорила мне о ваших ночных визитах в ее комнату.

– И вы дали отменную отповедь лицемерным жалобам недотроги.

– Я говорила не то, что думаю.

– Жаль. Приятно было слушать.

– В конце концов, если бы она любила вас, то не кинулась бы за помощью к совершенно постороннему человеку.

– Она вовсе не просила вас о помощи. Она хвасталась. Женщина, жалуясь на настойчивость мужчины, всегда рисуется.

– Как бы то ни было, одно несомненно: если

Хэзел влюблена в вас, значит, у нее скверный вкус.

– Хоть в чем-то наконец мы с вами согласны. У Адели вкус был лучше. Если б вы знали, как это ужасно – внушать женщине, которую любишь, только отвращение! Ладно, бог с ней, с физической любовью, но если бы она испытывала ко мне хоть какую-то нежность! Я, бывало, умолял ее постараться меня полюбить, говорил, что все равно она всю свою жизнь проведет со мной и будет счастливее, если полюбит меня. Она отвечала на это: «Но я стараюсь!»

– Я понимаю, почему она наложила на себя руки, несчастная!

– За десять лет, что мы прожили вместе, я почти никогда не видел, чтобы она улыбалась. Иногда она уходила к морю. Сидела на берегу и часами смотрела на горизонт. На мои вопросы она отвечала: «Я все жду чего-то и никак не дождусь. Меня переполняют желания! Я знаю, обезображенной девушке не на что в жизни надеяться, и все же ничего не могу с собой поделать, все время жду чего-то или кого-то». И добавляла фразу, от которой разрывалось мое сердца: «Зачем же так сильно во мне желание, если оно все равно не может исполниться?»

– Как у вас язык поворачивается утверждать, что вы любили ее? Она терпела муку-мученическую по вашей вине, на ваших глазах, а вы могли дать ей избавление, сказав всего несколько слов, и не сделали этого!

– Подумайте хорошенько. Как, по-вашему, я сказал бы ей правду? «Адель, я лгу тебе четыре года, я лгу тебе восемь лет. Ты прекрасна как ангел, ты сейчас еще прекраснее, чем в восемнадцать лет, до того пожара, в котором ты нисколько не пострадала. Ты не была обезображена ни на секунду, ни на четверть секунды, а я убедил тебя в обратном лишь для того, что бы ты осталась со мной. Не сердись на меня, я просто не нашел другого способа тебя завоевать» Да признайся я ей в этом, она убила бы меня!

– И сделала бы доброе дело.

– Можно, однако, понять, что я этого не желал.

– Нельзя. Будь я причиной несчастья любимого человека, сама предпочла бы умереть.

– Что ж, стало быть, вы святая. А я нет.

– И вы могли быть счастливым, зная, что сломали ей жизнь?

– Да.

– Это выше моего понимания.

– Не вершина блаженства, конечно, но все-таки было неплохо. Я жил с любимой женщиной, спал с ней…

– Вы хотите сказать, насиловали ее?

– Опять вы плюете мне в душу! Нет, до ее самоубийства я был вполне доволен.

– А когда Хэзел наложит на себя руки, вы тоже будете довольны собой?

– Она этого не сделает. Она совсем другая. Я ни разу не видел, чтобы она сидела у моря и смотрела на горизонт.

– Если вы слушаете наши разговоры, то должны знать, почему.

– Ну да, этот вздор о чьем-то присутствии… Я думаю, у нее просто счастливый характер – Бог или боги, или уж не знаю кто, явили мне высшую милость; они вернули мне девушку, которую я потерял, но лучше прежней. В Хэзел есть природная живость, она только и ждет, чтобы ее пробудили, и пробуждается часто. Она более чувственна и менее меланхолична, чем Адель.