Рубедо
Шрифт:
Дойдя до последней буквы, Марго снова скользнула глазами вверх, к началу письма, и прочла его бегло, целиком, глотая слова, как микстуру. А потом еще раз. И еще. Пока не ощутила в желудке сытое тепло и не откинулась на спинку кресла, в радостном волнении разглядывая портрет.
Первый и единственный портрет, который когда-либо был у Марго.
В нем чувствовалась талантливая, но не совсем твердая рука. Размашистые штрихи выдавали натуру импульсивную и — пылкую? какая точная характеристика для человека, в чьих жилах течет огонь! — одновременно пугающую и притягательную.
В той
Если бы не имя — Рудольф Габихтсберг, — Марго бы подумала, что автором является сам Генрих.
Страницы шелестели, как крылья ночных мотыльков. С рисунка на рисунок перепархивали бабочки. Марго улыбалась, рассеянно следя за их черно-белым танцем. Но замерла, зацепившись взглядом за крупное, расчерченное на кольца, брюшко и узор, напоминающий человеческий череп.
Мертвая голова.
Бабочка с отцовского стилета.
Судорожно вцепилась в книгу, Марго зашевелила губами, по слогам разбирая латынь: Ache-ro-ntia at-ro-pos.
«Название с древности внушало людям страх, — читала она дальше по-авьенски. — Первое слово происходит от названия реки в загробном мире, второе — от имени богини судьбы, рока.
Это самый крупный представитель семейства бражников и одна из самых больших бабочек в Священной империи.
Бабочка Мертвая голова может издавать резкий и пронзительный писк, который, в совокупности с пугающим рисунком на ее груди, сделал насекомое предметом для суеверий. До сих пор считается, что бабочка используется в черной магии, а звук, издаваемый насекомым, воспринимается как способ общения чернокнижников с умершими душами. В некоторых странах верят, будто чешуйка с крыла этой бабочки, попав в глаз, причиняет слепоту. И, согласно легенде, именно с появлением Acherontia Atropos связано распространение свирепствовавшей в империи чумы. Немудрено, что с древних времен данный вид бражника преследуется и уничтожается, и в настоящее время находится под угрозой исчезновения…»
В глубине дома начали звонко отбивать время часы.
Едва не выронив книгу, Марго выпрямилась в кресле и встревоженным взглядом обвела кабинет: тени порхали по углам, в газовых лампах трепетали огоньки, и барон, прикрыв тяжелые веки, затих и молчал, погруженный в апатию.
Марго сглотнула слюну.
Никто не изобразит на фамильном гербе Acherontia Atropos. Никто — кроме ее отца.
Дрожащими руками она завела за уши выбившиеся пряди. Дыхание постепенно восстанавливалось, но прежняя легкость прошла, оставив место тревожному возбуждению.
Его высочество — нет, Генрих. Конечно, его зовут Генрих! — отправил Марго не только письмо, от которого до сих пор тянуло теплом, но и зацепку к тайнам ее семьи. Вот только бы узнать — каким?
Часы в доме отбили положенное время. Но едва стих последний — седьмой, — удар, как за ним последовал новый.
Только на этот раз постучали в дверь.
Госпиталь Девы Марии, Райнергассе.
— Так
— Сто сорок душ, ваше высочество.
— С новыми флигелями будет триста. Оборудование доставили?
— Прошу сюда.
Смотритель распахнул двери и сам услужливо отскочил в сторону, пропуская вперед Генриха, за ним — Натаниэля, после — Имре Фехера с торчащим из нагрудного кармана карандашом, и следом — темнокожего мальчишку, серьезного и похожего на обезьянку, в каждой руке которого — по саквояжу.
— Кабинет герра Вэнрата, пожалуйста, господа…
— Уэнрайта, — поправил Натаниэль, засовывая большие пальцы в карманы брюк и оглядывая кабинет — нагромождение шкафов и наполовину разобранных коробок. — Доктора Уэнрайта.
— Вам придется запомнить это имя, — заметил Генрих. — Доктор Уэнрайт отныне ваш координатор и главный научный руководитель.
Смотритель поклонился сначала Генриху, затем Натаниэлю, и на всякий случай редактору. Тот, улыбкой приподняв черные и тонкие, будто нарисованные усики, привычно сунул карандаш в угол рта, похрустел им и осведомился:
— Насколько я понимаю, заведение рассчитано не только на солдат?
— И на гражданских тоже, — вместо смотрителя ответил Генрих. — Завтра откроем отделение для особо запущенных случаев туберкулезных больных и флигель для выздоравливающих. Если дело пойдет на лад — а оно пойдет, я уверен! — откроем еще два подобных заведения на окраинах.
— Я предлагал переименовать госпиталь в вашу честь, ваше высочество, — проговорил смотритель, сияя от радости и преданно заглядывая ему в глаза.
— Зачем это? Не нужно! — Генрих поморщился. — Дева Мария — как и наша императрица, покровительница больных и страждущих. Пусть госпиталь носит ее имя. А это, — он указал на собственный портрет в золоченой рамке, — уберите немедленно. Здесь научная лаборатория, а не молельня.
Смотритель округлил глаза, но бросился выполнять приказ. Имре Фехер со значением переглянулся с Натаниэлем и почесал кончик носа обгрызенным карандашом.
— Его преосвященство будет недоволен, — вполголоса заметил он.
— Разумеется, — с улыбкой ответил Генрих. — Разумеется…
Он был недоволен уже тогда, когда его императорское величество велел зачитать доклад, над которым Генрих корпел вечером и ночью, отменив все встречи и отвлекаясь только на кофе. Наверное, благодаря этому бодрящему напитку — ну, может, еще и двум шприцам морфия, впрыснутых для успокоения незадолго перед заседанием кабинета министров, — Генрих совсем не чувствовал усталости, был спокоен, собран и вполне убедителен, чтобы получить одобрение кайзера.
И недовольство его преосвященства, конечно.
— У нас уже есть приходские больницы, — говорил тот, глядя мимо Генриха, словно вместо него в кабинете стояла одна из статуй кафедрального собора. — Их вполне достаточно. Да и растрат будет меньше.
— Не знал, что вы, ваше преосвященство, еще и казначей, — ответил Генрих, в отличие от епископа, оглядывая его фигуру — сухую и черную, как труп насекомого. — Позвольте мне самому разобраться с тратами. Финансовую поддержку я беру на себя.