Рубедо
Шрифт:
— Я размышляю, почему именно теперь отец решил отправить меня в Далму? — откликнулся Генрих, прочерчивая карандашом последнюю линию — получился изящный завиток, выбивающийся из-под прогулочной дамской шляпки. — Сейчас, когда мы подступили к разгадке так близко…
— Скажи, что тебе просто не хочется покидать свое новое увлечение, — шутливый тон Натаниэля несколько разрядил напряжение. — Кто она? Совсем не похожа на ее высочество.
— Тебе необязательно знать всех моих любовниц поименно, Натан, — заметил Генрих, скрывая улыбку.
— Твои
— На этот раз я рассчитываю хранить ее личность втайне.
— Рисуя при каждом удобном случае?
Рассмеявшись, Генрих захлопнул блокнот.
— Как говорит Имре, это не для прессы, друг мой. Займись лучше делом.
— Как будет угодно вашему высочеству, — театрально поклонился Натаниэль.
— Но пока рано говорить о каких-то успехах. Вы слышите, мистер Фехер?
— Я услышал и понял, господа, — ответил редактор, все еще нездорово бледный, но постепенно приходящий в себя. — И буду первым в очереди на обследование в вашей больнице, доктор Уэнрайт.
Все рассмеялись, но смех вышел невеселым.
Замешкавшись при выходе из кабинета и пропустив вперед редактора, Натаниэль схватил Генриха за рукав.
— Ты думаешь, Харри, — громким шепотом по-ютландски произнес он, — его императорское величество не просто так отсылает тебя из Авьена?
Генрих не подал виду, что при этих словах по спине рассыпались колючие мурашки, и не сказал, что думал об этом весь последующий день, и радость от долгожданного назначения весьма быстро омрачилась подозрением и тревогой.
— Я все же верю, — с усилием ответил, наконец, тоже перейдя на ютландский, — что это совпадение. Отец не в курсе нашей работы, он просто доверился мне.
— Хорошо, — вздохнул Натаниэль, но все же складка между его бровями не спешила разглаживаться. — Возвращайся скорее. И береги себя. В последнее время ты выглядишь уставшим.
— Я много работаю, Натан. И мало сплю.
— И по-прежнему принимаешь морфий?
— Гораздо… реже, — соврал Генрих, выдерживая внимательный взгляд друга и утешая себя тем, что стыдиться тут нечего, ведь он просто выполняет предписания лейб-медика. — Я соблюдаю назначения, иначе эти головные боли меня доконают. Да и спонтанных самовозгораний происходит при этом куда меньше.
— Хорошо, — повторил Натаниэль, все еще не отпуская его рукав, подцепив сильными пальцами, точно крючком, и заставляя Генриха плавиться от внезапно нахлынувшего смятения. — По моим последним наблюдениям, к нему очень быстро привыкают, и пациентам требуется все большее увеличение порций. А воздержание сопровождается мучительными ощущениями. Я беспокоюсь за тебя, Харри.
Генрих нашел в себе силы выдавить слабую улыбку и аккуратно освободился из захвата.
— Спасибо, Натан, — устало ответил он. — Я буду осторожен. А ты порадуй меня к возвращению новым открытием, а лучше — победой над vivum fluidum.
— Так и будет, Харри, — ответно улыбнулся Натаниэль, и мышцы на его лице, наконец, расслабились. —
Особняк барона фон Штейгер, затем госпиталь Девы Марии.
Когда Фрида открыла дверь, на пороге уже никого не было — голый фонарный свет рисовал на мостовой круги, на улице никого, в воздухе — ни ветерка, ни звука.
И все-таки, Марго казалось, что за ней наблюдают.
И когда она поднимала оставленную перед дверью папку в кожаном переплете, туго стянутую бечевой. И когда устраивалась в кабинете, отставив масляную лампу на безопасное расстояние и примостившись у приоткрытого окна. И когда перебирала выпавшие из папки бумаги — пожелтевшие и хрусткие, ломкие по краям.
«Мания преследования передается через поцелуй?» — трескуче смеялся барон, тоже подсматривая из тени.
Порой Марго хотелось если не вынести портрет на свалку, то хотя бы завесить тряпицей. Но не сейчас. Не когда перед ней лежали финансовые отчеты, подписанные его рукой с оттиснутой печатью дома фон Штейгеров. Не когда перед глазами расплывались чернильные строчки: «… в здравом уме и твердой памяти обязуюсь передать движимое имущество в поддержку церкви в целях возмещения причиненного ущерба на счет…»
Далее следовала комбинация цифр, которые Марго, конечно же, обязательно проверит в банке. Только уже сейчас она была уверена, что этот банк находится не в Авьене, а, возможно, даже в другой стране. Да и открыт на совершенно постороннее и ни о чем не говорящее имя.
Перевод на двадцать тысяч гульденов.
На шестьдесят.
На сотню!
Кружилась голова. Цифры прыгали, точно насмехались над Марго, и выстраивающиеся хвосты нулей ускользали из пальцев и оставляли пустоту — лишь пустоту! — которую она напрасно пыталась заполнить.
Незначительная сумма в завещании — как насмешка. Умирая, барон оставил жене только подачку и старый, а потому никому не нужный, особняк.
Марго в бессилии уронила голову на руки. Сквозняк переворошил бумаги и остудил пылающие виски.
Надо собраться. Подойти к фактам с холодным рассудком. Просто принять к сведению, что…
«Ты почти банкрот, дорогая», — вкрадчиво заметил фон Штейгер.
— Ступай к дьяволу! — закричала Марго, швыряя в портрет первое, попавшееся под руку.
Треугольная пластинка блеснула медной гранью и, звякнув о паркет, погасла.
Долгий вдох.
Долгий выдох.
Пригладив взмокшие волосы, Марго выпрямилась.
Этап отрицания — и это отлично демонстрировали ее клиенты, — может длиться нескончаемо долго. Нужно иметь определенное мужество принять неприглядные факты, и, приняв, поразмыслить, что делать дальше.
Барон оставил жену почти без средств, зато с недвижимостью.
Старым, скрипучим, открытым сквознякам, сырости и мышам, но все-таки особняком. И не было ни одной бумаги, подтверждающей иное.