Рубедо
Шрифт:
Подобрав юбки, Марго неслась вперед, ничуть не отставая от Генриха, по-прежнему цепляясь за него и ощущая в груди все разрастающийся восторг — как в детстве, когда воспитатель застукал ее за поцелуем с мальчиком из соседнего интерната. И так же было страшно и весело, и так же томительно сладко…
— Сюда! — Генрих потянул ее вбок, и сам нырнул в освещенный проулок.
Марго последовала за ним.
Вот знакомая вывеска винного погребка «Хойриген». Вот вынырнувший из-за крыш шпиль собора Святого Петера, а там щетинится черная поросль национального
Засвистели снова, и Марго не сразу сообразила, что это свистнул Генрих, подзывая экипаж.
— Залезайте же! Скорей!
Подсадил ее и впрыгнул сам в тесную полутьму кареты.
— Боже мой! Я не бегал так… со времен ученичества! — отдуваясь, заметил он, падая рядом с Марго и все еще сжимая ее ладонь.
— А я — с той поры, как мы прятались от ваших шпиков.
— Как мог забыть? — воскликнул Генрих. — Я и теперь вообразил, будто за мной следят!
— А это просто патрульный гонял нас, как парочку влюбленных студентов! — подхватила Марго, и оба расхохотались.
Потом Генрих снова поцеловал ее — раскрасневшуюся, взмокшую, возбужденную бегством и…
Близостью.
Да, теперь Марго понимала совершенно ясно.
Это было заложено в ее инстинктах, на подсознательном, глубинном уровне, и она не могла и не хотела противиться своей природе.
Поэтому отозвалась, подалась навстречу, сама обвивая его шею, сходя с ума от истомы, когда его ладони — еще несмело, боясь навредить, — ласкали поверх платья, и даже сквозь ткань, казалось, оставляли на коже ожоги.
— Едемте… ко мне, — шептала Марго, подставляя под жадные поцелуи и щеки, и шею, и плечи, сама лаская его, расстегивая пиджак и заводя ладони под ткань — прикосновение к распаленной коже отдавалось болезненным сердцебиением.
— Нет, нет! За вашим домом… следят, — хрипло говорил Генрих. — Это все равно как… встречаться на Перетсплатце… слишком заметно… едемте в Бург!
— Во дворец…?
Окончание слова потонуло в треске корсетной шнуровки, и Марго отозвалась тихим стоном.
— Ротбург… может быть самым укромным местом, — сквозь пульсацию и жар доносились обрывистые слова, поцелуи жалили оголившуюся грудь. — Там много… тайных ходов… и немало потайных дверей. Томаш проведет… надежной дорогой.
— Мне все равно, — дрожа, отвечала Марго. — Только, прошу, быстрей! Я не хочу… не должна потерять… ни капли этой ночи!
Их тени, трепещущие и неприметные, скользнули за маленькую железную дверь.
Коридоры вились, сменяясь пустыми салонами. Статуи следили бездушными глазами. В углах перешептывались призраки ушедших королей.
Какое ей дело до мертвецов?
Марго жила! И торопилась выпить до дна подаренную ей ночь.
Они ввалились в комнату, изнемогая от желания, целуясь до сладостной дрожи. Упав спиной на кушетку, Марго выскользнула из платья, как из кокона, и сначала почувствовала себя уязвимой и голой, а потом — свободной и настоящей. И, наконец, с восторгом раскрылась перед Генрихом, впуская его в себя…
…словно шагнула за край и, наконец,
Больше никакой пропасти. Ни страха, ни стыда. Пусть вечно длится пьяная и сладкая ночь. Пусть бьются и умирают мотыльки. Уж так заложено в их глупой природе — упрямо стремиться к огню.
И достигать цели.
Ротбург, приватный салон кронпринца.
Марго проснулась, как просыпаются от похмелья, мучимые жаждой и стыдом. Сквозь портьеры проглядывало пепельно-серое утро, по комнате гуляли сквозняки. Поджимая зябнущие ноги, она тихо прошла к столу, плеснула в стакан воды и осушила жадно и торопливо.
Тишина угнетала.
Угнетали каменные стены, прячущиеся за красным шелком, громоздкая и вычурная мебель, картины в тяжелых рамах и бабочки, бабочки, бабочки…
Аккуратно спрятанные под стекло, пронумерованные и подписанные — жизнь, законсервированная на пике своего расцвета.
Марго не покидало ощущение, будто она одна из них.
«Поздно, дорогая, — шепнул покойный барон. — Ты стала очередным экземпляром в чужой коллекции».
Она не ответила, но принялась одеваться: тихо-тихо, стараясь не разбудить его высочество и даже не смотреть в его сторону.
Он все равно попросит ее уйти, как всех, кого приводил сюда или с кем веселился в салоне на Шмерценгассе, так зачем оттягивать неизбежное? Пожар отбушевал и оставил после себя лишь пепел.
Марго закусила губу и наткнулась взглядом на голый оскал черепа. От неожиданности перехватило дыхание, и тут же за спиной послышался тихий голос:
— Несчастный Йозеф напугал вас?
Она обернулась, подхватив взметнувшиеся юбки. Кронпринц стоял у кушетки, небрежно запахивая халат. Темные полы порхнули и обвили его, заключив в кокон. Марго сглотнула комок и переспросила:
— Йозеф?
— Эта голова, — он указал на череп.
— Вы знали его?
— Нет. Я не знаю ни его настоящего имени, ни кому он принадлежал. Но мне нравится думать, что это был такой же несчастный, как и все мы, — пройдя к столу, кронпринц коснулся полированной кости, провел пальцем, затянутым лайкой, вдоль безгубого рта. — Смотрите, он умер молодым. Судя по зубам, ему было едва ли больше тридцати. Мне нравится думать, что у него была пустая жизнь, утомительные обязанности, скверная жена и, возможно, он тоже мучился мигренями. А теперь ничего этого нет… Разве не утешительно?
Он улыбнулся, но сейчас же посерьезнел и пригвоздил Марго пугающе тяжелым взглядом.
— Вы собирались сбежать, не так ли?
Пепел, осевший на дне ее сердца, вдруг подхватило сквозняком и бросило к горлу. Она поперхнулась, накрыла ладонью рот.
— Ваше вы… сочество, — голос глухой, хриплый, не ее. — Простите, но…
— Почему вы хотите уйти? — отрывисто осведомился он. — Сбежать, как сбегают все? Вы боитесь меня?
— Нет! — воскликнула Марго.
— Жалеете о ночи со мной?