Рубедо
Шрифт:
— Нет, ваше высочество! Дело не в том!
Марго оперлась ладонями о гладкую поверхность стола. Напряженные мышцы гудели, губы еще помнили поцелуи — восторженно-пьяные и шальные. Так трудно уйти, когда хочешь остаться. Так трудно остаться, когда принуждают к этому.
— Я не хочу быть обузой вам, — заговорила она, избегая встречаться с ним взглядом. — Я благодарна за все… за то, что произошло… что вы сделали для меня. Я буду помнить эту встречу, и благодарить судьбу за возможность быть… к вам так близко. Я лишь хотела
— Не прикажу. Я хочу, чтоб вы остались, Маргит.
И снова этот отрывистый тон, и хмурая складка между бровями. Стоял, с силой сжимая череп — еще немного, и треснет полированная кость.
— Ваше высочество, не думаю, что должна…
— Можете просить взамен, что угодно!
— Просить?
Бросило в дрожь. Стены плыли, сливались в пестрый ручей, в котором теперь барахталась Марго. Воздуха не хватало, не хватало сил справиться с течением, и взгляд Спасителя казался холодным и злым, как взгляд фон Штейгера.
— Каждый, кто попадает ко мне, хочет чего-то, — продолжил кронпринц. Зрачки — точечные, словно булавочные головки, — кололи лицо. — Одни денег, другие — награды, третьи — места, четвертые — помилования.
— Ваше высочество, пожалуйста, не надо!
Она все еще пыталась остановить этот поток, все еще пыталась спастись. Но легкие кололо от нехватки воздуха, тело звенело натянутой струной. Еще немного и…
— Вы просили помиловать брата, но что хотите для себя? Говорите смелее, баронесса! Вы оказали услугу мне, а я окажу ее вам. Какова цена вашей любви? Ну же, не молчите! Я приказываю!
…струна лопнула с негромким хлопком.
Ладонь обожгло ударом, и Марго спрятала руку под мышку. По лицу кронпринца расплывалось алое пятно, и глаза стали круглыми и удивленными, как у несправедливо обиженного мальчишки.
— Ничего, — задыхаясь, выцедила Марго. — Мне ничего не нужно. Я пришла, потому что хотела быть тут. И ухожу, чтобы сохранить о вас лучшие воспоминания. Но вы! — она зажмурилась, прижала ладони к лицу и, застонав сквозь сжатые зубы, произнесла формальное: — Простите…
Затем, подхватив платье, метнулась к дверям.
Скорее на воздух! Прочь! Подальше от мертвых бабочек, от ухмыляющегося черепа, от чудовища с глазами покойного барона…
— Я идиот.
Взялась за изогнутую ручку, да так и застыла, не повернув.
Но обернулась сама.
Кронпринц стоял, заломив руки над головой, словно испытывал мучительнейшие боли, и как от боли, плотно зажмурил глаза.
— Своими руками уничтожаю все, чего ни коснусь, — пробормотал он, кривясь в однобокой усмешке. — Как глупо! Простите, если сможете…
Марго тяжело дышала. Бронзовая рукоять холодила ладонь.
— Я бы хотел, чтобы вы остались, — услышала она голос, за эти короткие минуты утративший звеняще властные нотки, и ставший глухим и усталым. — И я бы просил остаться, но разве
Ручка подалась. Щека онемела от сквозняка, и пахнуло чем-то сладким, терпким, пыльным — не то увядающими розами, не то высохшими мотыльками. Ковырни позолоту — и увидишь под ней язвы дряхлеющей династии.
— Вы просите? — спросила Марго, так же запрокидывая руки и сжимая голову ладонями, ища глазами его потеплевших глаз — единственно живых в этом ужасающе искусственном, умирающем мире.
— Прошу, — тихо ответил Генрих. — Да. Да…
И снова так близко, лицом к лицу, и нечем дышать, и кругом голова от красного шелка, и позолоты, и разноцветья крыльев.
Дверной замок щелкнул, возвращаясь в пазы. Неважно, был ли путь к отступлению. И нужен ли тот путь вообще?
Марго застонала, ловя ртом горячие поцелуи, сама откликаясь на них, шепча:
— Но почему? Почему так хотите…
— Потому что люблю, — отвечал Генрих, жаля губами ее губы, и подбородок, и шею. — Люблю тебя, Маргит!
Жарко сплетались руки, и глупое сердце, истекающее огнем и кровью, трепыхалось так сладко и горячо, что ледяная корка, годами твердеющая над сердцем, дала трещину, и Марго тихо заплакала.
— Люблю, — шептала она, катая на языке сладость и соль. — Я тоже люблю тебя, Генрих…
И снова — пена вздыбленных юбок, и ласки — ожоги по оголенной коже.
— Не так, — просила Марго, перехватывая его запястья. — Хочу чувствовать тебя… всего, целиком. Без перчаток.
Он отстранился, заглядывая в ее лицо. В глубине глаз сновали огненные смерчи.
— Ты хочешь?
— Да, — сказала Марго, дрожа от смятения и сладостного восторга, какой бывает, когда стоишь на краю пропасти. Один шаг — и полетишь. — Сегодня ты спрашивал, что можешь сделать для меня? Так покажи себя настоящего.
Молча, аккуратными и выверенными движениями, при этом не сводя с нее взгляда, Генрих стянул с левой руки перчатку. Марго задохнулась, увидев его ладонь: и свежий ожог, и старые паутинки шрамов, и розовый рубец стигмата…
…отметины, оставленные огнем на коже Родиона, но зажившие теперь…
…и никогда не заживающие у Спасителя.
— Мой бедный мальчик! — воскликнула Марго и, повинуясь порыву, мягко прикоснулась губами к изуродованной коже. На миг показалось — кольнуло жгучей искрой.
Она не отстранилась, лишь теснее прижалась щекой.
И ни ожога, ни боли. Только возобновившиеся ласки — теперь они стали куда нежнее и бесстыднее прежних, а поцелуи — мягче и глубже.
Они снова любили друг друга — не так поспешно, как ночью, а по-иному, неторопливо и чувственно, уже не боясь потерять себя, а лишь обретая с каждым вздохом и стоном. И после, положив голову на плечо Генриха, Марго держала его за руку и наблюдала, как полоска рассвета, вползая из-за портьер, ширится и золотит паркетный узор.