Рубеж
Шрифт:
А по пятам, с каждой секундой приближаясь:
– Спасите! добрые Гли…
Они вломились, едва не застряв в дверях. Я выдернул есаула, бежавшего последним, за шиворот, и мгновенно заложил дверь засовом.
Обернулся.
Вот он, донжон замка, вот она, светлая Ночь Приговора, туго сжатая в пружину; пространство-время, отведенное мне (нам!..) для подведения итогов. Не так уж мало, если не быть привередливым… Да, после вечности на первый взгляд вроде бы тесно, но после золотого медальона – вполне.
Ты
А почему бы и нет?
Над головами – сырая от слез и крови, впитав в себя вопли, смех, лязг железа и шелест осыпающегося бытия, ушедший день и сумасшедшую ночь, – радуга. Привстань на цыпочки, вспрыгни на зубцы ограждения – дотянешься. Слева, над северным крылом замка, край ее косо опадает вниз, рушится тканым занавесом, и контуры башни с частью стены размываются, заплетаются цветными нитями; спирали, круги, линии… Так ребенок ладошкой цепляет еще мокрый от краски рисунок, смазывая картинку, путая цвет с цветом, линию с линией.
А выше, проступая сквозь мерцанье пугающе близкого Рубежа, – они.
Бейт-Малахи; правильные.
Ждут.
Струятся переливами, каждый перед воинством своим: розовый доспех Самаэля, Ангела Силы, фиолетовые ризы – это Задкиэль, Оплот Радости; рядом с ним, но ближе к востоку, горит царственный пурпур с вкраплениями золота и рубина (дергается паучок у меня на груди!) – там стоит Уриэль-Миротворец, о ком молчат в Первых Книгах. Но он не обижается, он ждет, бок о бок с изумрудной зеленью Целителя-Рафаэля и червонной желтизной Иофиэля, дарующего Озарение…
Клянусь мятежными Азой и Азелем! Даже высшие явились! Белизна и лазурь, огонь и вода, Шуйца и Десница.
Габриэль с Микаэлем.
Надо полагать, слова «между ними пришел и Противоречащий…» – это обо мне.
– Они пришли ко мне на праздник? Да, батька?!
Да, сын мой.
Они пришли на праздник – только не к тебе, а к самим себе.
Минуты капают в клепсидре обреченности, и вскоре еще один участок Творения зарубцуется навсегда, освободив невинные души от мерзкой, дурно пахнущей плоти. Малахи полагают это благодеянием. Я же… я не знаю. Раньше я не разделял тело и душу, и освободить одно от другого значило для Блудного Ангела – гибель.
Они спасают так.
А как намереваешься спасать ты, Денница?
Мне чудится: вот сейчас, сейчас я пойму и вывернусь наизнанку. Но понимание ускользает, радуга душит в себе пойманную добычу, и остается только стоять, стоять и смотреть, крепко, до боли сжимая теплую ладошку.
– Ты не бойся, батька. Хорошо?
Хорошо.
– И они пусть не боятся. Ты скажи им: пусть не боятся, ладно?
Ладно.
И с запаздывающим ужасом в меня врывается: Денница говорит не о собравшихся на площадке донжона.
Он говорит о Князьях-в-небе; о бейт-Малахах.
Пусть не боятся.
А под нами захлебывается
Старый, очень старый человек…
Нет!!!
Только не сейчас…
Тишина вздрогнула под ногами, изумившись собственному существованию. Покатилась вниз, шурша ступенями; разбилась о стены далекого холла судорожным вскриком, вдребезги, в куски; и снова – тс-с-с!
Стук в дверь.
Изнутри; вежливый, деликатный стук костяшками пальцев.
– Князь Сагор желал бы осведомиться: готов ли Логин Загаржецкий, наместник Чужого Венца, скрепить подписями условленный договор?
Пауза.
И снова:
– Повторяю: князь Сагор желал бы…
Решительно отстранив есаула, кинувшегося было шептать на ухо советы, сотник Логин делает мне знак. Отворяй, мол! чего уж теперь…
Рука разжимается с неохотой. Птенец маленькой ладони выпорхнул на волю; Денница гладит меня по плечу и отходит к остальным, где рядом с ним сразу становится панна сотникова.
Иду открывать.
Засов.
Скрипят петли.
Вот они, трое, медленно выбираются из проема. Герой Рио, безуспешно стараясь не бряцать латами, и коренастый спутник героя, чьи глазки-маслинки целиком утонули под косматыми бровями (Хоста? Нет, не похож!), поддерживают с двух сторон под руки…
Не сумев задавить порыв, сотник коротко, по-конски всхрапывает от удивления за моей спиной.
Я понимаю сотника без слов.
Если тот глубокий, древний старец, то воплощение немощи, которое только что вывели на донжон, и есть князь Сагор, владыка гибнущего Сосуда… Полагаю, Логин видел его совсем другим; и не далее как сегодня.
«Скоро – завтра…»
Слова моего сына погребальным колоколом отдаются в душе.
Сквозь редкие, вылезающие целыми прядями волосы князя просвечивает кожа: неприятно розовая, с синюшными пятнами, будто у покойника. Движется он странно – шагнет рывком и затем подтаскивает одну ногу к другой, шаркая подошвой. Вместо лица стынет череп, тесно облепленный восковым пергаментом: торчат скулы, выпятились наружу беззубые десны, подбородок клином… Сагор почти висит на сопровождающих – а там, в глубине, на лестнице, тускло блестят панцири гвардейцев, перекрывших дорогу.
Воистину гвардия умирает последней… предпоследней.
Отступаю в сторону; опускаю взгляд.
И вижу: с каждым шагом, с каждым движением князя, намертво зажатая в сухих пальцах, схваченная не за волосы, а почему-то за ухо, болтается – голова.
Пустая, мертвая, бессмысленная голова пана Мацапуры-Коложанского.
На следующем шаге князь Сагор, словно ощутив мой взгляд, трудно дергает плечом. Пальцы разжимаются с отчетливым хрустом, и голова катится к сапогам сотника Логина.