Рубеж
Шрифт:
Другое случилось: два могильных кургана под деревом зашевелились. Посыпались рыхлой землей, лопнули трещинами, выпуская из чрева… кого?
Не привелось Сале увидеть: кого?
Ушел краткий миг как не бывало; вернулись слух, зрение, боль вернулась.
А они оба уже шли плечом к плечу к ограждению донжона. На зубцы взбирались: рыженький книжник в лапсердаке с заплатками, сын наместника с шелковым сачком. И дальше – от зубцов в небо, к Блудному Ангелу.
Дошли.
Встали.
«…Видел я сынов восхожденья, и мало их… мало…
Но хватило, чтобы шестью цветами из семи отступила радуга.
Даже белизна не выдержала.
Захлестнуло, затопило остатки Сосуда пенной лазурью морской.
Голубой сталью Архистратиговой.
Логин Загаржецкий, сотник валковский
– А ну, хлопцы-бабы-девки! – тихо сказал сотник Логин.
И уж совсем еле слышно, себе одному:
– Пошли, что ли?
Швырнул гусиное перо под ноги, сапогом растоптал.
Во всю глотку, срывая голос:
– Рубежей их клятых не топтали?! За мно-ой!
Шагнул, не оглядываясь.
Знал: идут.
В лазурь, в радугу, в ад кромешный, к Господу-Богу на казенный харч, все, кто остались, кто есть, кто были… Яринка-ясонька и Ярина Киричиха, разорванный пушкарь Гром с Забрехой-кулеметчиком, есаул верный с братьями-Енохами, живыми и мертвым, ведьма Сало да чумак-иуда, хлопцы из-под Катеринослава, турчонок катованный, чортячий сынок, княжич-трехлетка…
Идут.
Эпилог на земле под небом
I
Мелкий летний дождь вслепую бродил по лугу. Пересыпал из горсти в горсть солнечные брызги, дробно стучал клюкой по траве; присвистывал в такт ошалевшим от простора иволгам.
Смеялся белозубо.
Швырялся каплями, не доставая – во все стороны, вдаль, туда, где невидимая отсюда, еще пятилась к небокраю радуга-дуга, выпускала из себя, из мешка рваного, проглоченное разноцветье жизни живой.
Деревья, дома, люди… смертная плоть, без которой и душа вроде как и не душа-то вовсе – пар один.
Пригреет солнышко жарче, глянешь искоса: где ты, дождь-слепец? был дождем, стал росой, был росой, стал паром, был паром, стал облаком… э-ге-гей, глупые, скоро вернусь!
Ждите!..
II
– Вымокла? – спросил Денница.
Он стоял, глядя в небо: высокий, легкий, в темно-лиловом плаще, найденном в замковых кладовых. Как тогда, на поле грез, перед лазурным стягом и воином с синими очами. Только всей лазури на этот раз было: омытая дождем высь.
«А в том сне небо серым было, – подумалось Ярине. – Дерюга, не небо… отстирать бы…»
– Ну и ладно, – согласился Денница, как если бы она ответила ему, ответила что-то важное, а не просто: вымокла или нет?
– Ты уже вырос? – спросила Ярина, прикусывая горькую былинку.
– Да. Вырос. Мне тринадцать недель,
Он помолчал. Присел рядом.
Край плаща набух росой, отяжелел.
– Спасибо тебе, Ирина Логиновна Загаржецка. Батькам нашим спасибо. Остальным – всем. Я ведь уж чуть было…
Денница нахмурил ясный, юношеский лоб.
– Чуть было не попросил.
– Ну и что? – само вырвалось.
– Ничего. Просто не вырасти мне тогда. Так бы и жил: большим, да маленьким.
Он поднял голову, глянул на возвышавшуюся над замком башню донжона.
III
Трое стояли там.
Рыжебородый мудрец, стройный воин и чудной бродяга.
Спорили о чем-то; руками размахивали. Казалось: вот сейчас взмахнут посильнее, и взмоют в ширь небесную, так и не прекратив спора.
А ведь взмоют…
Пойдут по облакам, лишь обернутся напоследок: ну что же вы? догоняйте!
IV
– Домой хочется, – Ярина легонько коснулась его плеча: гладкого, твердого. – В хате небось пылищи… за год не оттереть!
– Ототрем, – уверенно пообещал Денница. – И пыль выгоним, и полы вымоем. И раны вылечим.
Он замолчал, нахмурился.
Три поперечные морщины залегли в переносье.
Ярина знала: о брате думает. Чумак Гринь по сей час бился на пороге жизни и смерти, еще дышал, готовясь в каждую секунду сделать выбор: уйти или остаться. «Помоги ему! пожалуйста! – Ярина шепнула это на самом рассвете, когда новый, взрослый Денница подсобил снести чумака в покои, а затем долго сидел над раненым, думая о своем. – Помоги! ты ведь можешь!»
– Могу, – ответил ей юноша, в чьих волосах горел невесть откуда взявшийся обруч из серебра. – Могу, Несущая Мир. Только нельзя. Надо, чтобы братик – сам… сам.
И добавил, больше себе, чем Ярине:
– Нельзя так. Нельзя спасать неправильно. Если я вырос, значит – нельзя.
Холодком пробрало панну сотникову от слов этих.
V
– Пан Ондрий! – донеслось из-за стены. – Дурья твоя башка! Куды чортопхайку с верхом грузишь?!
– Га?
– Ото ж! Не довезем ведь!
– Та довезем, пане сотник… тут же всем: и вам, и нам, и жиду маленькую торбочку…
Денница взахлеб, по-детски расхохотался.
Просиял лицом.
– Насмехаешься? – с притворной обидой спросила Ярина. – Хихоньки строишь? А батька прав: через Рубежи эти, да на повозке груженой…
И замолчала.
Смотреть стала: как юноша в лиловом плаще опрокинулся навзничь, в мокрую траву, как ногами от восторга задрыгал. Точно так же, как у речки – во-он, у дальних кустов! – ликовал по-щенячьи трехлетний мальчишка Тор, глядя, как маленькая женщина по имени Сале плетет из вьюнков «попону для ящерки».