Рудимент
Шрифт:
А я, дура, только посмеялась и не сказала тебе о Константине.
Маленький Константин провел в больнице довольно много времени, с ним занимались особые педагоги и врачи. А потом к его новым родителям приехали люди из Крепости и убедили их, что мальчик ненормален и нуждается в пожизненном уходе. Что-то там произошло, в одной из клиник, нечто такое, что в Крепости прозвучал телефонный звонок. Или совсем и не в Крепости, не знаю. А может, все было не так, может, приемных родителей заставили силой подписать какие-то бумаги, дать согласие на серьезное лечение. Совсем недавно я заговорила на
Я была такая дурочка, прости меня, милый!
Мама не сумела мне ничего внятно объяснить. Из всех ее уклончивых ответов я сделала два важных вывода. Первое — на таких, как Сикорски, законы не распространяются.
И второе. Тем, на кого законы распространяются, следует держать язык за зубами.
У меня был плюшевый слоненок с барабаном и звездным флагом, старый подарок одной медсестры. И на полочке хранилась книжка про Авраама Линкольна. Я выдернула у слоненка флажок и выкинула его вместе с книжкой. Не Бог весть какой протест, но в голове моей многое поменялось. Благодаря тебе, любовь моя. Я поняла, что те, кто пишет наши законы, получают все, что хотят. И уж конечно, им ничего не стоит получить в полное распоряжение маленького мальчика, к тому же не владеющего английским языком.
Ты прав, Питер, они не любят жизнь, но очень любят вскрывать и изучать изнутри тех, кому дарована такая любовь. Они похожи на пересохшие фонтаны, на трухлявые пни, яростно тянущиеся к влаге. Им не терпится изрубить нас на части, чтобы разгадать тайну жизни, чтобы разгадать, как это возможно: просто так петь и смеяться, радоваться дождю и детям и не думать о деньгах и власти. Они потрошат нас сотнями, но не могут напиться, и никогда не напьются, потому что в их жилах течет совсем другая кровь. Я бы не удивилась, если бы узнала, что приемные родители Константина давно получили печальное известие о смерти их мальчика.
Глубокие соболезнования. Несчастный случай. Возможно, даже похороны, с закрытым гробиком.
Константин попал к нам. Врачам очень было нужно, чтобы с ним общались именно дети. От взрослых он забивался под кровать и способен был просидеть ночь, держа во рту большой палец и глядя в потолок. С детьми он начинал смеяться, даже играл и прыгал. О, внешне, по сравнению с тобой, он был настоящий красавчик, хотя не уверена, что он дожил до нашего возраста. Почему-то мне кажется, что мамочка меня снова обманула. Я никогда не получала от нее полной правды, а она так и не поняла, за что же я ее столь страстно ненавижу. Формально, с Константином занимались другие медики, но она могла бы узнать и сказать мне истину. Боюсь, что мальчик не выдержал напряжения.
Ведь его, Питер, никто не лечил.
Им нужно было, чтобы он играл и возбудился. Понимаешь, Питер, они добивались психомоторного возбуждения, нисколько не заботясь, во что превратится в дальнейшем его мозг. И не от электричества или от их жутких таблеток, такие средства не помогали. Он должен был, видите ли, возбудиться
Каким я сама тогда была ребенком! Я свято верила, что нам доверили серьезное дело! Что мы помогаем в лечении! Мы кидались всякими там мягкими игрушками, твердых ему не полагалось, а Константин так хотел пожарную машинку! Сначала у него была пожарная машинка, железная, с выдвижной лестницей, но мальчик ухитрился запихать в рот какую-то деталь и чуть не задохнулся. Машинку отняли и разрешили исключительно безопасные забавы. Мы скакали по кроватям, забрасывали друг друга одеялами, сражались с Таней подушками, корчили рожи и строили крепости из мебели… Константин постепенно раскрепощался, не всегда, но часто. Его вечно устремленный в пространство взгляд переползал на нас, и мальчик потихоньку выплывал из задумчивости.
А когда доктора решали, что ребенок достаточно возбужден, мне подавали знак, пищал такой приборчик в кармашке моей пижамы, и тогда мы шли в зверинец. Из палаты открывалась другая дверь, там был аквариум с мышами, хомяками, под конец моего пребывания привезли шиншиллу…
Вероятно, эти ублюдки собирались поэтапно дойти до собаки, а то и до кого-нибудь покрупнее. Константин не понимал, он был в тот момент весь мокрый, взъерошенный, напрыгавшийся. Но мышки ему нравились, по-своему. Он садился, брал этих мышек в руки.
Он не душил их и не тискал, просто держал в Дрожащих розовых пальчиках. Да он и не сумел бы причинить своими тонкими, как спички, ручонками кому-нибудь зло.
Но зверьки умирали.
Умирали почти сразу. Шиншилла была крупнее, она продержалась минут пять. Таня всегда плакала, она не понимала, что происходит. Она жалела зверюшек, но не понимала. И Константин не понимал. Но он не плакал, а почти сразу засыпал, иногда у него из носа начинала идти кровь, он становился весь потный и валился. После чего игры прекращались, а наутро мальчик ничего не помнил.
Входили взрослые, снимали у него с головы и груди приклеенные коробочки, мне кажется, я не забуду этот звук отрываемой клейкой ленты, и укладывали его под капельницу, делали свои замеры, соскобы. Уносили мертвых зверей…
Собственно, хомяков мне не было жалко, они и так были обречены. В черепе и мягких тканях каждого зверька торчали тоненькие пластинки, они были буквально нашпигованы следящей аппаратурой. А мальчик два дня отсыпался, неделю кушал, и все повторялось. По крайней мере, при мне, пока нас с Таней не перевели в Крепость.
Если и существует такое понятие, как русский отдел, то вас там уже трое. Про остальных я ничего не знаю, Питер. Зато знаю кое-что неприятное про Роби.
Милый Питер, я опять не о том, хотя об этом надо тоже, чтобы ты понял — я тебе не вру. Они тебе, конечно, внушают, что я дрянь, сбежала и обманула всех, или вообще делают вид, что меня перевели назад, в Клинику. Там ведь солнечно, а Куколке необходимы солнце и морской воздух. Питер, я молю Бога, чтоб они не догадались и не отняли у тебя Интернет. И еще.