Руины
Шрифт:
«Возьми ее за руку», — подумал Джеф, но не пошевелился, чтобы сделать это. Его что-то удерживало. Он вспомнил, что всегда, по какому бы поводу они ни ссорились, как долго бы ни дулись друг на друга, кто бы ни был виноват, в конце концов Джеф первым извинялся. Он утешал и успокаивал Эмми. И сейчас повторялось то же самое. Она сказала «прекрати», а не «давай успокоимся», например. Получалось, что опять он был виноват. Эта роль с избытком надоела Джефу. Он больше не хотел унижаться и просить прощения.
Ребята не заметили, когда растение замолчало. Темнело.
— Слишком грубо, — сказала Эмми. — Да, ты слишком грубый.
Джеф ужасно себя чувствовал: он пытался сделать все, чтобы спасти их, а вместо благодарности, ребята обсуждали его за его же спиной, обвиняли в чем-то и жаловались.
«Да пошла ты, — подумал Джеф. — Пошли вы все». Он отвернулся от Эмми, стоящей с протянутой к нему рукой, и пошел к навесу.
Глаза у Пабло были закрыты, а рот — приоткрыт. Вонь рядом с ним стояла невыносимая. Джеф знал, что с грека надо снять спальный мешок, чтобы его тело немного обветрилось, и вымыть его, тем более что воды хватало. Но уже было поздно, а мыть Пабло в темноте нельзя. И все из-за Эмми, Стейси и Эрика. Они выбили Джефа из колеи и потратили его время. Теперь Пабло придется ждать до утра.
Ноги грека до сих пор немного кровоточили. Джеф думал о том, что надо бы немного промыть раны или хотя бы перевязать их. А завтра — обязательно найти чистую футболку. Этого должно было хватить, чтобы сделать жгут потуже. А еще лучше перевязать тряпочками каждый крупный сосуд.
Эмми все еще стояла на середине поляны и даже не опускала руку. Она ждала, что Джеф вернется и попросит прощения. Но он не собирался этого делать.
— Извинись. Признай, что виновата, — сказал он.
— Что? — Было еще достаточно светло, чтобы рассмотреть выражение лица Эмми. Джеф понимал, что ведет себя так же глупо, как и она. Но уже не мог остановиться.
— Извинись.
Эмми опустила руку.
Джеф настаивал:
— Ну же.
— И за что же я должна извиниться?
— За то, что украла воду. За то, что напилась.
Эмми заплакала.
— Хорошо, — сквозь слезы прошептала она.
— Что хорошо?
— Прости меня.
— Теперь скажи сама, в чем ты виновата?
— Джеф. Может, хватит?
— Скажи, Эмми.
В воздухе повисла пауза. Джеф слышал, как Эмми всхлипывает. Наконец она тихо произнесла:
— Прости меня за то, что я украла воду. Прости за то, что напилась.
«Хватит, — говорил сам себе Джеф, — остановись». Но он не мог. Говоря себе одно, он делал совсем противоположное.
— Мне кажется, ты говоришь не искренне.
— Господи, Джеф! Зачем ты так?
— Скажи это так, чтобы я поверил, что ты действительно раскаиваешься.
Эмми промолчала, повернулась и отошла в самый дальний угол поляны. Она села на землю, спиной к Джефу, и взялась руками за голову. Становилось совсем темно, и он уже с трудом видел силуэт Эмми. Ему показалось, что она вся сотрясается от рыданий. Джеф попытался прислушаться, но за громким
«Иди к ней, — говорил Джефу внутренний голос. — Давай же».
Но Джеф снова не послушался сам себя и не сдвинулся с места. Он знал, как выбраться из багажника машины, знал, как можно залезть на отвесную стену, как спастись из горящего здания… Он знал, казалось, все, кроме одного — как выйти из этой дурацкой ситуации, в которую сам себя загнал. Ему было необходимо сейчас, чтобы Эмми первая пошла навстречу, чтобы она вернулась.
Джеф не сомневался, что она плачет. Но это, как ни странно, не смягчило его сердце, а наоборот: Джеф решил, что Эмми давит на жалость, играет его чувствами. А он всего-то и просил: признать, что она не права, и не более. «А может, она вовсе не плачет, а просто содрогается от холода?» — подумал Джеф.
Пока он смотрел на Эмми, пытаясь понять, что с ней происходит, она легла на землю. Раньше это тоже вызвало бы у Джефа жалость. Но он снова почувствовал только злость и раздражение. «Если она промокла и замерзла, то почему легла на землю? Почему не встала и не пошла в палатку? Мне что, самому надо предложить ей это? А сама она не может догадаться? Но нет, я ничего не скажу. Если хочет, то пусть лежит в грязи и замерзает, — размышлял он. — Пусть хоть всю ночь пролежит, я все равно не подойду первым».
Солнце уже село. Матиас вернулся с подножия холма и пошел спать в палатку вместе со всеми. Взошла луна и осветила землю своим тусклым светом. На Джефе высохла вся одежда, и он уже миллион раз думал подойти к Эмми, но гордость не позволяла ему. Джеф хотел, чтобы она сама подошла и попросила прощения или хотя бы просто без слов обняла его в знак примирения. Когда прошло около часа, Эмми поднялась на ноги. Но неожиданно упала на колени. Одну руку она вытянула вперед, а другой держалась за рот, как будто ее вот-вот стошнит. Было слишком темно, и Джеф уже с трудом различал ее силуэт. Он скорее даже не видел, а чувствовал и слышал то, что она делает. Эмми закашлялась. Девушка попыталась встать, но сделала буквально один шаг и снова упала. Джеф подумал, что, может, Эмми и звала его, а он не услышал. Но он не был уверен в этом, поэтому не сдвинулся с места.
Теперь Эмми держала уже две руки около рта. Она кашляла и, казалось, задыхалась. Джеф почувствовал запах текилы и желчи.
«Иди к ней», — говорил ему внутренний голос. Но тут же Джеф вспоминал слова Эмми: «Ты очень жестокий. Мы все считаем, что ты очень грубый».
Он смотрел, как Эмми медленно оседает на землю. Она все еще держала рот обеими руками. В таком положении девушка застыла на минуту, потом покачнулась и упала набок, прямо в грязь. Она лежала не шевелясь. Джеф решил, что Эмми уснула. Он знал, что надо подойти к ней, помочь подняться и отвести в палатку. «Но ведь она сама была виновата, разве нет? — думал Джеф. — Тогда почему я должен снова подходить первым? Нет, я не буду этого делать. Пусть она проснется утром вся в грязи и рвоте. Это будет ей хорошим наказанием».