Рукопись Ченселора
Шрифт:
– Мой отец не был политическим деятелем. Его суждения – это суждения военного человека, а не политика. Он знал, что войну нельзя выиграть каким-либо обычным способом, а использование необычных средств немыслимо. Мы не могли выиграть войну потому, что у тех, кого мы поддерживали, не было подлинной целеустремленности. Из Сайгона лжи исходило больше, чем из всех судов военного трибунала за всю военную историю – так говорил отец. Он считал эту войну бессмысленной бойней, в которой бездарно погибло множество людей.
Ченселор сел на диван. Ему нужно было осмыслить услышанное: ведь это
– Я знал, что генералу многое в армии не нравилось, но не думал, что он обличал коррупцию и ложь.
– Именно с этим он в основном и боролся. Это была его страсть. Он выискивал в официальных докладах всевозможные противоречия, собирал сведения о подтасовках в докладах интендантов, о сводках, в которых намеренно завышались потери противника. Однажды он даже заявил, что, если бы отчеты о потерях противника соответствовали истинному положению хотя бы наполовину, мы бы выиграли войну еще в шестьдесят восьмом.
– Как вы сказали? – спросил Питер недоверчиво. – Это были его собственные слова?
– А в чем дело? – спросила Элисон.
– Да так, продолжайте.
– Больше мне рассказывать нечего. Отца отстранили от участия в совещании, на котором ему необходимо было присутствовать, его игнорировали на штабных заседаниях. Чем активнее он боролся, тем чаще им пренебрегали. Наконец он понял, что все бесполезно.
– А как же противоречия в докладах, подтасовки интендантов, потоки лжи, поступавшей из Сайгона?
Элисон отвела взгляд.
– Мы об этом почти не говорили, – сказала она спокойно. – Боюсь, в тот момент я вела себя не лучшим образом. Я рассердилась, наговорила ему кучу обидных слов, о чем сейчас глубоко сожалею. Я просто не понимала, как ему тяжело.
– И все же, что вы скажете о докладах?
Элисон подняла голову и посмотрела на Ченселора:
– Мне кажется, он считал их символичными. Они символизировали месяцы, а может быть, и годы агонии. Все это в конце концов оборачивалось против людей, с которыми он служил. Терпеть дальше он не мог. И он бросил все.
Питер снова подался вперед и, тщательно взвесив слова, твердо заявил:
– Это так не похоже на него!
– Знаю, что не похоже. Именно поэтому я и накричала на него. Понимаете, я ведь могла с ним спорить. Он был для меня не только отцом. Мы были друзьями, равными в известном смысле. Мне пришлось рано повзрослеть, да и ему больше не с кем было говорить.
В ее словах сквозила душевная боль. Ченселор дал ей возможность прийти в себя, а затем продолжал:
– Несколько минут назад вы сказали, что я ошибаюсь. Теперь моя очередь утверждать то же самое. Меньше всего ваш отец стремился уйти в отставку. И на Гавайи он поехал не отдыхать. Он хотел разыскать человека, который вынудил его уйти из армии.
– Что?!
– Много лет назад что-то произошло с вашим отцом. Что-то такое, о чем не должны были знать другие. А этот человек узнал и стал угрожать вашему отцу. Мне генерал очень нравился. По душе мне были и его взгляды. Поэтому я чувствую себя чертовски виноватым. Откровеннее сказать не могу, но хочу, чтобы вы знали об этом.
Элисон Макэндрю сидела неподвижно. Ее большие глаза пристально вглядывались в Ченселора.
– Ну
Он рассказал ей все. Все, что смог припомнить. Начиная от неизвестного блондина на пляже в Малибу и кончая удивительным телефонным звонком в полицейский участок Роквилла. Не упомянул он только об убийстве в парке в Форт-Трайоне. Может, и была какая-то связь между этим убийством и другими описанными им событиями, но он не хотел понапрасну волновать Элисон. Рассказывая, Питер чувствовал себя довольно скверно – как продажный писака, рыскающий в поисках ходового сюжета. Он был готов к вспышке ее гнева и тому, что она проклянет его как человека, который, пусть невольно, стал причиной гибели ее отца. Он искренне желал, чтобы она рассердилась на него – так велико было у Питера сознание собственной вины.
Однако она отнеслась к его чувствам с большим пониманием и даже пыталась приуменьшить его вину, заметив, что если все рассказанное им – правда, то он не преступник, а, скорее, жертва. Но каково бы ни было его мнение, она отвергла версию о том, что в прошлом ее отца было какое-то пятно и что именно угроза разоблачения заставила его подать в отставку.
– В этом нет никакого смысла. Если бы что-либо подобное имело место, то этим давно бы воспользовались его враги.
– В своем заявлении газете вы сказали, что его заставили уйти.
– Да, но причина была совсем иная. Они просто измотали его, игнорировали его решения. Таков был их метод, и я поняла это.
Ченселор вспомнил пролог к своему роману. Почти со страхом он задал следующий вопрос:
– Что вы скажете о его докладе относительно коррупции в Сайгоне?
– Не понимаю, о чем вы спрашиваете.
– Разве не вероятно, что они пытались не дать хода этому докладу?
– Наверняка пытались. Однако так случалось всякий раз, когда он составлял доклады обличительного характера. Впрочем, его донесения всегда содержали критику. Он любил армию и хотел, чтобы она была совершенной. Но он никогда бы не опубликовал свой доклад, если вы хотели спросить об этом.
– Меня интересовало именно это.
– Нет, он никогда бы не опубликовал доклад.
Питер не понял позиции генерала, однако не стал требовать объяснений. В то же время он счел необходимым задать вопрос, который сам собой напрашивался:
– Почему же он поехал на Гавайи?
Элисон взглянула на него:
– Я догадываюсь, о чем вы думаете. И хотя не могу ничего доказать, я все же помню, что сказал мне отец. Он говорил, что хочет уехать ото всех, отправиться в длительную поездку. Когда матери не стало, ничто больше его не удерживало.
Ченселор так и не получил ответа на свой вопрос. А разговор продолжался, как показалось обоим, уже несколько часов подряд. Наконец Элисон сообщила, что на следующий день гроб с телом отца прибывает в Нью-Йорк на самолете коммерческой авиалинии с Гавайских островов. В аэропорту имени Кеннеди самолет встретит почетный караул. Затем гроб погрузят на военный самолет и доставят в Виргинию. Похороны состоятся через день на Арлингтонском кладбище. И еще Элисон сказала, что не знает, как перенесет все это.