Руна смерти
Шрифт:
– Сейчас, сейчас. Мои женщины сделают всё в лучшем виде. Снимайте с себя всё – и мыться. Потом будем ужинать, а потом отдыхать. К утру всё высохнет. Я затоплю печь и просушу всё до утра, можете не беспокоиться. А потом отвезу вас куда прикажете…
– Нам вообще-то во Фленсбург, – шутя сказал Ротманн, расстегивая ремень.
Старик серьезно посмотрел на него.
– Дотуда моя старушенция не докатится. Но до ближайшей станции, где вы сможете сесть на поезд, я вас обязательно довезу. Хоть до Лейпцига.
Через час они все сидели за большим столом и Ротманн с Антоном слушали
Стемнело. Электричества в городе не было уже почти сутки, и на столе зажгли свечи.
– Я ведь сначала не обратил на ваши слова никакого внимания, – рассказывал несколько уже захмелевший хозяин. – Но ближе к вечеру вдруг почувствовал такое необъяснимое беспокойство, что места себе не находил. Стал уговаривать моих поехать сюда. Они ни в какую, мол, завтра праздник и всё такое. Пока не поклялся забрать их утром и привезти назад. Ну вот, значит, отвез их четверых: Эрну, Урсулу, Лео – младшего сына Эрны – и нашу племянницу Анну. Она еще совсем маленькая и уже спит. Что теперь с ее родителями? – он тяжело вздохнул. – Знал бы наверняка, вывез бы всех своих родственников, и дальних, и совсем десятиюродных. Да! Я ведь потом сам-то поехал обратно. Думал переночевать дома. В десять часов подъезжал уже к предместьям. Вдруг началась стрельба. Сирены я оттуда еще не слышал, да и не знаю, была ли она вообще. Остановился, выхожу из машины, что за чудеса! Над городом зажглись огни. Я было подумал, уж не фейерверк ли? Много ярких огней. Высоко. И под ними всё засверкало и запереливалось. Зрелище неописуемое. Как будто миллионы алмазов посыпались на землю. А снизу еще лучи прожекторов. Я так и не понял, что это такое было.
– Это летчики повесили световые ракеты на парашютах для указания целей и сбросили станиолевые ленты. Такие длинные полоски из алюминиевой фольги. Когда они медленно падают тысячами вниз, наши радары слепнут. – пояснил Ротманн.
– Вот оно что, – Ремер задумчиво покачал головой. – Вот, значит, как. А я уж было стал ругать себя, что отвез дочек.
– Ну, думаю, если еще не спят, то оттуда всё хорошо видно. И тут как громыхнет. Недалеко от меня зенитка стала стрелять, и сразу же вспышки по всему Альтштадту. И я увидел в небе кресты, которые стали кружить над колокольнями, а под ними всё вспыхивало и вставало дыбом, и земля затряслась.
Он замолчал. Молчал и Ротманн, пуская в сторону сигаретный дым. Они оставались за столом вдвоем: женщины ушли стирать, пятнадцатилетний Лео некоторое время посидел рядом с дедом, но скоро его тоже забрали на подмогу.
– Потом я бросился назад во Фрейталь, – продолжал Ремер. – Испугался, что и там будут бомбить. Все мои стояли на улице и гадали, уцелел я или они меня уже никогда не увидят. Тогда-то я и рассказал им про вас, про ту улицу, что вы искали, и про то, как предупредили меня о налете. Да, совсем забыл
Ротманн отрицательно покачал головой.
– Жаль. Значит, мое предположение не оправдалось. А сестра моя совсем разболелась, – решил сменить тему разговора старый таксист. – Сегодня целый день не встает с кровати. У нее там лучшая подруга и родственники мужа.
Он в сердцах махнул рукой.
– Вы не были в Италии, господин штурмбаннфюрер? – спросил неожиданно старик, вспомнив, что видел на кителе собеседника серебряный значок за ранение и Железный крест.
– Нет. Зовите меня просто Отто.
– Да-да. Я почему спросил, у нас ведь там погиб муж Эрны. В конце сорок третьего под Кассино. Он служил в дивизии рейхсмаршала Геринга, причем из старого еще набора. Их из России отправили в Африку, и оттуда весной сорок третьего мало кому удалось вырваться. Но Герду повезло. Его вывезли с остатками полка на Сицилию, потом в Италию. К тому времени там уже воевала новая дивизия рейхсмаршала, и они вошли в ее состав.
– Он был танкистом ?
– Нет, он служил в ремонтном батальоне. Золотые руки были у парня. Еще перед самой войной мы с ним перебрали мою старушенцию так, что с тех пор я только колеса латаю да бензин подливаю. Он работал автомехаником. К сожалению, наши семейные альбомы остались там. – Ремер махнул рукой в сторону окна. – Уж лучше бы Герд сдался в плен в Африке с остальными. Говорят, с ними обращаются по-божески.
Поняв, что сказал лишнее, Ремер осекся и растерянно заморгал. Штурмбаннфюрер сделал вид, что не обратил на его слова внимания, и стал наполнять вином две рюмки.
– Никто не знает, что лучше, а что хуже, – чтобы успокоить старика, стал рассуждать Ротманн. – Вот Роммель. Не отзови его Гитлер за неделю до капитуляции, был бы сейчас жив. Дожидался бы где-нибудь в Шотландии или в Канаде окончания войны. Потом вернулся бы к семье, написал мемуары и встретил почетную старость. Судьба, спасая его от плена, погубила через полтора года.
– Да, такого человека потеряли, – сокрушенно проговорил успокоенный Ремер. – Герд встречался с ним как-то сразу после Тобрука и написал нам об этом. Роммель уважал солдатский труд и всегда заботился о простых людях.
Они еще поговорили некоторое время. Ремер рассказал, что в прошлом году погиб жених Урсулы, а старший сын Эрны сейчас на Восточном фронте, и вестей от него нет уже месяц. Затем он стал расспрашивать о том, чему Ротманн с Антоном оказались свидетелями прошлой ночью, – о разрушениях и жертвах. Ротманн отвечал уклончиво, не желая окончательно расстраивать старика.
– Как вы считаете, они еще прилетят?
– Вряд ли. Им здесь уже просто нечего делать.
– А завтра можно будет поехать туда?
– И думать забудьте. Дня через три, не раньше.
Наутро, позавтракав и одевшись во всё чистое, офицер и его молчаливый спутник простились с семьей папаши Ремера. Шинель Ротманна выглядела почти новой. Конечно, удалить все следы оказалось невозможным без достаточного количества моющих средств, которых здесь не было. Молодая Урсула, подойдя к Ротманну, сказала, прикоснувшись к его Демянскому щиту: