Руна
Шрифт:
Она пожала плечами и подошла ко мне слишком близко. Ее намерения очевидны, и я жестом останавливаю ее.
— Ты забыла про мою уехавшую подружку?
Фрея кусает губы.
— Я не против твоих подружек.
— Думаю, если позовем Ксавье, будет веселее.
Она поднимает обиженный взгляд, но молчит.
— Вот и славно. А теперь марш в библиотеку, и чтобы через час у меня на столе лежали книги, — велю я, слегка улыбаясь. Надо же ее обнадежить.
Фреи и этого хватает. Она девушка отходчивая и чрезвычайно забывчивая. И пока Фрея не шпионила за мной, я мог спокойно
Спустя полчаса Франк истекал кровью от наших же путь. Охрану на пульте управления я перебил сам. Больше не было пути вперед, только смерть, но то, что я видел казалось страшнее смерти. Хотя мог ли я на это жаловаться, я ангел Смерти. Двери я заблокировал везде, где только смог. Я вошёл внутрь, впервые перешагивая порог, ранее отделяемый Старейшин от всего дома прозрачным стеклом. От этого простого шага у меня перехватывало дыхание. Некоторое время я стоял и смотрел на Образы. Какой из них Ангел. Может все, а может только два?
Я выбрал крайнее Зеркало. Взял за край и поволок его к центру, развернул в горизонтальную плоскость и оставил так стоять. Вернулся к пульту управления, набрал комбинацию открывающие слой за слоем все перекрытия над Хранилищем. Лишь с одной целью, добраться до самого верха, туда, где солнце. И когда последняя заслонка была открыта, с помощью системы зеркал на Образ обрушился отраженный свет, заливая костяные пластины с высохшей плотью живой теплой энергией жизни. Он впитывалась в них, втягивался, стремительно темнея, насыщаясь оттенками. Они оживали на глазах и скоро весь стол покрылся белой туманной дымкой. Двигался, ёжился, мешался, дым напитался настолько плотно, что скоро застыл белым маревом, от которого смотреть глазам с каждым мгновением становилось больнее.
Никогда за все столетия я не видел подобного. Древний ритуал всегда проводит Хранитель с Хранителем за притворенными дверьми. От силы сияния не было сил стоять даже с закрытыми глазами. Мне пришлось отвернуться. И спустя минуту, в помещении произошел интенсивный скачек света. Спину горячо обожгло огнем. Свет вскипел, заплескался подобно воде в большом бассейне, затем начал снижать насыщенность и померк, застыл обычным отражением на стенах.
— Обернись, Илия.
Увидел я не Адама, а женщину. Очень старую не по виду, не по внешности, а по возрасту. Настолько древнюю, что узнать в ней ангела было бы сложно. С удивлением и изумлением я рассматривал ее молодые глаза цвета грецких орехов в обрамлении черных ресниц и светонепроницаемую кожу. Волос ее, как и кожа, и частично лицо и руки остались, покрыты кусочками костяных пластин. Очевидно, она не до конца трансформировалась, эта женщина-ангел в мозаике. На ней было одето что-то типа русского царского орната. Распашное длинное одеяние без воротника богато расписанное золотой нитью, жемчугами и драгоценными камнями походило на рисунки на стенах Хранилища. Волосы убраны в тугую черную косу.
Я планировал пообщаться с Адамом, но мне ничего не оставалось, как приклонить колено и склонить голову, заговорить на древнем языке ангелов, так как она обратилась ко мне именно на нем.
— Прости меня Хранительница.
— Ты даже не знаешь, как меня зовут, мальчик, — произнесла женщина медленно, словно считывая информацию из воздуха. — Зови меня Ольха. Подойди ближе ко мне, мое дитя.
Я кивнул, приблизился к ней.
— Ты показал мне много тревожных вещей, Илия, — поговорила она, рассмотрев меня, я же молчал. — И ты не знаешь, почему меня никто никогда не будил, верно?
— Нет.
— Я белая мать, — она подошла к зеркалу, на котором теперь ничего не было кроме золотой пустой рамки, что блестела в лучах солнца, повернула ее в горизонтальное положение.
Мне нечего было сказать. Затем вернулась ко мне и взяла за подбородок подняла мое лицо, вглядываясь внутрь меня.
— И ты ничего никогда обо мне не слышал, — заключила она.
— Нет.
Она отпустила. А сама в это время смотрела на росписи на потолках и стенах Хранилища. При свете дня в лучах они смотрелись красочно, живописно, совсем не так как я привык их видеть в полумраке и темноте.
— Твои воспоминания спутаны и хаотичны. Меня тревожит, что тебе известны всего три Хранителя. А где же все остальные?
Я видел, что она не довольна. Но добавить большего, чем она увидела в моих воспоминаниях, не мог.
— Мне известны имена троих. Ной, Адам и Сорен. Последний едет, сейчас сюда. Но я прошу помощи у вас. Если вы не сочтёте это за дерзость.
Она разозлилась, сузила глаза, и лицо ее исказил гнев.
— Сорен и Адам. А Явал?
Я уставился на нее, не понимая.
— Явал, один из хранителей?
Она цокнула, покачала головой, нелегко вздохнула, разглядывая меня с еще большим недовольным строгим взглядом.
— А для тебя он Демон? Оборотень? Как давно идет война?
— Почти 10 тысячелетий.
В ее взгляде сверкнула ярость. Ольха шумно выдохнула, пораженная цифрой. Она бесспорно давно спала, и ее специально никто не будил.
— Человеческая память, так коротка. Всего 2–3 поколения хватает, чтобы была забыта традиция и не больше десятка, чтоб было забыто все. 10 тысячелетий. Сколько сегодня Хранителей пробуждаются, не считая Явала?
— Семь. Но я видел только тех, что назвал. В этом зале всегда трое, о вас мы ничего не знали. Остальные зеркала хранятся в других родах. Существует семь Хранилищ с семью Образами в каждом.
— И Явал, — произнесла она, разглядывая зеркала, а затем вытянула руку к центру, и направила вверх. — Очередная ложь для всех.
В небе над Хранилищем, начал сгущаться свет. Шаровая молния собиралась у нас над головой, сверкая бликами, как солнечный диско-шар. Дико раздувшись, он взорвался. Тысячи осколков из пустых Образов хранилища полетели в разные стороны, не задевая лишь нас.
— Четыре зеркала, — произнесла она, пройдя по осколкам и подводя итог действиям. — А должно быть семь. Один из нас мертв.