Русь (Часть 3)
Шрифт:
Она, - бледная, с огромными черными глазами, - смотрела на него, стоя неподвижно, вы-тянувшись, и глаза ее точно ждали какого-то ужаса, который должен был совершиться сейчас...
Но о. Георгий быстро сделал у нее на лбу крестное знамение маслом и более громко и отчетливо, так что все оглянулись, сказал обычное:
– Во имя отца и сына!..
До Дмитрия Ильича ему оставалось пройти несколько шагов. Тот в это время окончательно утвердился на позиции спокойного, внутренне-насмешливого отношения. Но вдруг отец Геор-гий, не дойдя двух-трех
Случайно ли он не захватил Митеньку с его соседом или в этом скрывалось какое-то тайное значение, было неизвестно. Но Дмитрий Ильич, боявшийся, что его будут мазать, как всех, вдруг почувствовал что-то похожее на всенародный позор. Как будто из всей этой толпы было только двое отверженных: этот подозрительный тип из духовных и он, Дмитрий Ильич Воейков.
У него было такое чувство, как будто все это заметили и теперь всем ясно, что он неверую-щий. Он стоял, точно заклейменный, отверженный, и не знал, какое выражение придать своему растерянному лицу.
Он невольно с испугом взглянул на даму с белым зонтиком, не видела ли она, что о. Геор-гий обошел его помазанием. Графиня, слава богу, стояла на коленях и не могла этого видеть.
Митенька вдруг почувствовал в себе ощущение какой-то изгнанности, точно ему навсегда была отрезана куда-то дорога. Его мучила мысль: нарочно сделал это о. Георгий или ненарочно? Он успокаивал себя тем, что не он один, а еще и другой человек был в том же положении, но, взглянувши на своего соседа и на его бегающие исподлобья маленькие глаза, замасленное полукафтанье, он не почувствовал никакого успокоения.
Еще с полчаса продолжалась эта странная молитва, похожая на разговор с богом без свиде-телей, как будто о. Георгий был совершенно один в церкви. Несколько раз он становился на колени и, упав лицом к полу, оставался неподвижен в своих черных одеждах.
Девушка сзади него все лежала навзничь на полу, раскинув руки, и только вздрагивала, а глаза ее, закатившиеся от лежачего положения назад, смотрели вверх с таким усилием соображе-ния, как будто она не понимала, где она.
Отец Георгий встал, повернулся лицом к толпе и, глядя вверх, выше голов, - как смотрит священник, когда выходит с крестом на амвон, - сказал неожиданно громко и отрывисто:
– Господи... помилуй нас!
И, точно испугавшись и ожидая чего-то, затихло все.
– Господи... открой нам души наши...
Он помолчал, опустив руки и голову.
Потом вдруг поднял ее, глаза его загорелись каким-то просветлением, в голосе зазвучала настойчивость, почти упорная, почти требовательная.
– Господи... услыши!
Он опять опустил голову и, уронив руки, несколько минут стоял неподвижно перед наро-дом, потом, не поднимая головы, негромко произнес:
– Поднимите...
Никто не понял, про что он говорит.
– Девушку, девушку поднимите... подсобите мне, - заговорила торопливым шепотом проворная старушка, знавшая все порядки,
Потом все стали подходить ко кресту и говорили, - кто торопясь и путаясь, кто длинно и бестолково - о своих нуждах, печалях и трудностях.
Отец Георгий с тем же спокойствием, не перебивая и не торопя, одинаково внимательно слушал, изредка, почти не глядя, опускал руку на голову кого-нибудь, кто молча целовал крест. Спокойно принимал деньги, которые ему давали, и клал их в карман.
Только одна девушка с черными глазами, изредка испуганно смотревшая на о. Георгия, стояла сзади всех, как бы медля подходить. Дама с белым зонтиком, улыбаясь и волнуясь, что-то спешила ему сказать и, давая сторублевую бумажку, как бы сама стыдясь такого крупного дара, в то же время старалась напомнить ему, что она была здесь год назад, как бы желая выделить себя в его внимании из толпы других людей. Но отец Георгий, не отвечая ничем на робкую искательную улыбку, спокойно выслушал ее, ничего не сказал и перенес взгляд на следующую, бледную изболевшую старушку, с дрожащими от старческой слабости руками, которую под локти подводила другая женщина, как к причастию.
Старушка, делая усилия руками, передвигала слабые, дрожащие ноги и, не спуская глаз с о. Георгия, робко улыбалась - и тому, что видит его, и что ноги ее не слушаются, - и, видимо, боялась, что не дойдет до него.
Приведшая ее женщина сказала батюшке, что старушка поболела и, приготовившись к часу смертному, пришла сама принять от него последнее напутствие.
Отец Георгий широким крестом благословил старушку.
– Зовут как?
– спросил он как-то особенно мягко.
– Степанидой... батюшка, - сказала за старушку приведшая ее женщина.
Отец Георгий положил руку на голову старушке и, глядя выше ее, сказал громко:
– Благослови, господи, грядущую к тебе рабу твою Степаниду, прими ее в лоно радости вечной, ибо потрудилась, пострадала и пожила довольно.
И низко поклонился ей.
Потом молодая женщина, здоровая и свежая, в новом голубом платье и черной кружевной косынке, поднесла к нему новорожденного ребенка. И отец Георгий, с тою же мягкостью спро-сив об имени, так же громко, с таким же тоном сказал:
– Благослови, господи, человека, грядущего в мир твой... Укажи ему путь, дабы сохранил нетленным сокровище твое...
Подошел худой, очень высокий человек в синей поддевке, с костистыми выступами на спине и несколько времени стоял, опустив голову и пропуская других. Отец Георгий, взглянув на него, протянул к нему через головы других крест и данную ему дамой сторублевую бумажку. Мужчина секунду стоял без движения, тупо глядя на данные ему деньги, затем молча, с порывом поцеловал руку и быстро пошел из церкви, утирая рукой глаза. Все посмотрели ему вслед, а на лице дамы мелькнула тень разочарования, почти обиды, оттого, что ее крупный дар получил такое назначение.