Русь (Часть 3)
Шрифт:
– Все обстоит благополучно, - сказал господин, поспешно засмеявшись. Перед тобой Андрей Лазарев.
– А, ну в таком случае хорошо, - сказал Валентин. И тут он вспомнил, что его путь, собственно, простирался только до Петербурга.
Не входя в бесполезные вопросы о том, почему он здесь, Валентин выехал в Петербург, оставив новому знакомому на сохранение свои чемоданы.
Но, приехав в Петербург, он увидал, что дела у него здесь нет никакого. Он только зашел в свой любимый ресторан на углу Невского и Морской, позавтракал, потом, уходя, остановился около радостно узнавшего его
– Это хорошо, - сказал Валентин.
Оттуда прошел на набережную, разукрашенную по случаю приезда французского президен-та флагами.
По Неве шел тяжелый серый броненосец; на борту около наклоненных назад четырех толс-тых труб стояли маленькие человечки и махали руками и платками.
С берега им тоже махал собравшийся народ.
– Знакомых, что ли, увидал?
– спросил Валентин у молодого фабричного, тоже мимохо-дом махавшего снятым суконным картузом.
– А черт их знает... французы, - сказал тот и прошел мимо.
Валентин посмотрел вдоль набережной, как на вечернем солнце золотится тонкий шпиль адмиралтейства, как по широкой Неве бегут, дымя, беленькие пароходики, наполненные мужчи-нами в шляпах и дамами с белыми зонтиками, как играют радуги от освещенной вечерним солн-цем воды на высокой чугунной решетке Летнего сада, с его белеющими сквозь зелень статуями.
И далеко, без конца отражаясь в две линии перевернутыми в воде зданиями, расстилался Петербург, блестя ослепленными вечерним солнцем бесчисленными окнами домов, дворцов, крышами, шпилями, чугунными узорчатыми решетками и флагами судов на реке.
Валентин вдруг почувствовал, что он ехал сюда именно затем, чтобы постоять вот так в вечерний час, посмотреть на реку, на взвивавшегося на фоне неба бронзового коня с Петром в венке, на темную громаду Исаакия, пройти по освещенному вечерним солнцем Невскому с его нарядной, всегда праздничной толпой, с бесконечной туманной перспективой домов, магазинов с белыми полотняными навесами от солнца над окнами.
Сделав все это, вдохнув полной грудью этот петербургский воздух, Валентин почувствовал, что его дела окончены.
Потом, взяв билет до Царского, поехал к Лазареву. Кто был этот молодой человек, он так и не знал и не помнил, почему он к нему попал.
Когда Валентин приехал к нему, чтобы проститься и по своему обыкновению извиниться, хозяин сидел у письменного стола и что-то писал.
Но он сейчас же встал, торопливо прошелся по ковру, шершавя с затылка к макушке корот-кие волосы, и остановился перед Валентином.
– Умный человек должен не создавать факты, а переставлять их по своему усмотрению и делать из них дела...
– сказал он, положив руку на плечо Валентина и нерешительно глядя ему в глаза своими странными глазами, как бы готовясь в случае несовпадающего настроения собесед-ника сразу изменить тон и смысл сказанного, обратив все в шутку и каламбур.
Он снял руку с плеча Валентина и отошел к окну, потом быстро повернулся и, продолжая стоять там, сказал:
– Это великая мысль,
Валентин пристально посмотрел на него.
– Создано и без того много: пора пользоваться?
– спросил он.
Лазарев, как-то встрепенувшись, вскинул на него глаза. И одну секунду они стояли друг пе-ред другом, как стоят двое, когда у них сказано что-то важное, но каждый из них не знает, что у его собеседника в душе на этот счет: понимает ли он его как единомышленник или как опасный человек?
Валентин чуть заметно улыбнулся.
– А ужинать дома будем?
– спросил он.
– Будет... величайшая война, - не сразу и медленно сказал Лазарев, не отвечая на вопрос об ужине и глядя, сощурив глаза, на окно.
Валентин молча поднял на него глаза.
– Будет, факт?
– сказал он.
В лице Лазарева опять что-то дрогнуло между улыбкой и боязнью, и он, внезапно изменив тон, размашистым русским жестом взял со стола котелок и сказал весело:
– Едем ужинать!
Ужинать поехали, а на следующий день, когда Валентин собрался уезжать, Лазарев удивле-нно спросил:
– А разве ты свои дела в Петербурге уже кончил?
– Кончил, - сказал Валентин.
– Скоро...
Провожая Валентина в переднюю, Лазарев опять положил ему руку на плечо.
– Ты серьезный человек, Валентин... Если бы тебе, - он помолчал, кто-нибудь предло-жил интересное дело... во всероссийском масштабе, - сказал он, описав широкий круг рукой, - ты принял бы его? Я вижу, что мы с тобой очень умные люди.
– Только ни торговли, ни поставок, ни финансов, ни партий.
Лазарев, глядя на него, тем же тоном, каким сказал это Валентин, повторил:
– Ни торговли, ни поставок, ни финансов, ни партий.
– Хорошо, только как с Уралом? Отложить?
– Урал отложи: не уйдет.
– Это верно, - сказал Валентин.
– Если пришлю телеграмму, приедешь?
– Присылай, приеду, - сказал Валентин.
– Факты нужно не создавать, а использовать созданные, и они дадут власть, - прибавил он.
Лазарев опять бросил на него тот же взгляд и, вдруг весело рассмеявшись, крикнул, как бы придавая этому шуточное значение:
– Да, да, не создавать, а использовать...
XXXVII
Говорить о надвигающихся событиях сделалось общей потребностью. И как только насту-пал вечер, так никому не сиделось дома: каждый чувствовал, что там, где в нем прежде было пустое место, теперь появилось огромное жизненное содержание, которое требовало выражения.
А так как это содержание пришло не от самого себя, а, - как и ожидалось, - от внешних условий, то поэтому оно могло питаться и получать выражение только вне его, где-нибудь в определенном месте. А таким определенным местом сделалась почему-то усадьба Нины Черкас-ской. Причиной того, что стали собираться у профессора и Нины, был Федюков, который вдруг почему-то сделался близким человеком в доме профессора. Но, как видно было, из открытых, простых и дружественных отношений к нему хозяйки, близким он был совсем не на тех основа-ниях, о каких рады бы были прокричать злые языки.