Рузвельт

Дилан Лост

— И что, это все? С тех пор вы закадычные подругами?

— Нет, она тогда не хотела дружить со мной. Она вообще ни с кем не хотела дружить. Волк-одиночка. Я бегала за ней хвостиком, носила ей кексы, блестки для век и даже составила ее менструальный календарик, чтобы знать, когда ей в следующий раз понадобятся тампоны.

— Менструальный календарик? Да ты сталкерша!

Я пожала плечами.

— Он был с наклейками «Тотали Спайс»

— Тэдди! — Артур рассмеялся.

— Мне нужно было ее заполучить.

— Зачем?

— За

тем, что она была добра ко мне. А в Мидтауне доброту приходится собирать по крупицам и хранить ее у себя в сердце в самые темные времена, чтобы не утонуть в этом болоте окончательно. Каре всю жизнь талдычили, что она неудачница и ничего не стоит. Никто никогда не любил ее, но она все равно была добра ко мне. А я знала, что полюблю ее всем сердцем и всегда буду хорошо к ней относиться, поэтому я гонялась за ней, пока она не сдалась. Пока она не пришла в этот дом и не стала его частью.

— Ты — чудо, Тэдди.

Я улыбнулась.

— Почему Теодор Рузвельт, а не Джим Картер? — спросила я, желая побольше узнать про имя, которым Даунтаун вечно меня называет.

— Шутишь? Картер был идиотом! — воскликнул Артур. — Он однажды оставил коды от ядерного оружия в пиджаке и сдал его в химчистку.

— Правда?

— Не знаю. Источник не проверен.

Непоседа Фрэнки Джонас вывалился из лежанки и, тоскливо пища, вслепую пытался найти свою маму. Я очень аккуратно положила его обратно к Тони.

Вот этим мы по очереди и занимаемся целыми днями. Следим, чтобы никто из котят не уполз в темный угол и не провалился в одну из многочисленных дыр в половицах. А еще держим Джека подальше от гостиной.

Он любитель посмотреть всякие триллеры, боевики и ужастики с расчленёнкой. После такого легко заработать психологическую травму. Как-то раз я целый день провела вместе с ним перед телеком, а потом ещё целую неделю видела сны про то, как отстреливаюсь от бандитов, сидя в окопе.

Артур наблюдал, как я осторожно поглаживаю пальцем одного из братьев Джонасов, прижимающегося к Тони.

— Я последнее время часто думаю про детские приюты. Про обездоленного ребенка по имени Тэдди, которому так нелегко пришлось. Как ты это пережила? — спросил Даунтаун.

— На всех работающих там зверюг и ужасную еду мне было наплевать. Все дело в маме. Первое время я очень скучала по ней. Все спрашивала у сиделок, где она, когда она придет, почему она отдала меня. Помню, когда мне сказали, что мне можно будет с ней увидеться. Она должна была забрать меня на пару дней к себе домой. Я была на седьмом небе. На следующий день встала раньше всех, переделала все дела и выбежала на крыльцо. Пропустила завтрак, обед и ужин. Я все сидела и ждала ее. Ждала на холодных ступеньках до самого отбоя, пока ко мне не спустилась няня и не сказала, что пора идти ложиться спать. Я прочитала тогда все в ее жалостливом взгляде — это конец. Мама за мной больше не вернется.

— Это, наверно, больно.

— В

целом, не очень приятно. Как игрушке Фёрби, которую размозжили под гидравлическим прессом.

Артур взял мою руку в свою и осторожно поцеловал царапины, оставшиеся после буйства Тони и ее новорожденных котят. Затем поцеловал все пальцы, даже в тех местах, где они были перемотаны разноцветными пластырями.

Его губы шли дальше по внутренней стороне запястья до самых ключиц, поднимались к горлу и линии челюсти.

Эти поцелуи говорили со мной, давали обещание.

Я люблю тебя, Рузвельт. Люблю твои самые маленькие ранки, твои самые большие шрамы, страхи и кошмары. Я буду любить тебя, пока они болят. Любить, когда полностью заживут.

Любить.

— Это все правда, Даунтаун? Это все по-настоящему?

Я просто не могла поверить.

Артур долго смотрел на меня. Затем коснулся губами моего лба и прижал к своей груди.

— Ты не одна сходишь с ума, Тэдди, поверь. Я никогда ничего подобного не чувствовал. Никогда и ни с кем.

Мы просидели единым целым неподвижно довольно долго, пока не услышали музыку, раздающуюся со двора.

— Пойдем, — сказала я Артуру. — Пора попрощаться со старым другом.

Мы вышли на переднюю лужайку дома, где из грузовика Чарли раздавалась песня Майкла Джексона.

— Ты знаешь, что делать, медвежонок! — прокричал Хайд с водительского сиденья, прибавляя громкость до упора.

Сегодня был грустный день. Мы прощались с членом семьи.

Наш старый пикап «Шевроле» девяносто первого года выпуска с кузовом цвета «красный гранат» доживал последние дни на этой улице, прежде чем превратится в историю.

Незабываемую историю. Ведь на этом пикапе Чарли забрал меня из приюта и на нем же привез в этот дом. Чарли возил нас с Джулианом в школу, на рыбалку и катал ночью вокруг квартала, чтобы мы успокоились и уснули.

Бедный автомобиль пару лет назад стойко стерпел все мои провальные попытки научиться водить машину. В салоне Джек вечно проливал пиво и курил, на кузове было провезено бесчисленное количество досок, кирпичей, шин, покрышек и автомобильных деталей.

Пикап был большой частью нашей жизни.

Играла песня «Black or White», она всегда создавала особенное настроение.

— Это моя песня, детка! — отец показался из гаража, где последнее время безвылазно сидит днями напролет, и пошел к нам.

А мы уже вовсю подпевали словам и двигались в такт музыке. И Чарли присоединился, умудряясь без капли грусти смотреть на пикап.

Только Даунтаун неловко озирался вокруг и переминался с ноги на ногу, возможно, неготовый к такому бесцеремонному отношению к наследию поп-короля.

Мало кого волновал смущенный Артур, все были полностью отданы ритму. Поэтому я прошла к нему и взяла за руку, чтобы вывести в группу танцующих, как он делал это на вечеринке в честь Дня независимости.