Ряженые
Шрифт:
Первым приблизился к краю сцены министр иностранных дел Андрей Владимирович Козырев и положил на нее зеленую бумажку, и эта кучка довольно быстро росла.
Еще не кончился вечер, Козырев окликнул меня, сказал, что знает, как найти связь.
– Сергей Адамович, я вышел на Сосковца.
– В Доме медиков есть спецсвязь?
– Да нет, по простому телефону. По автомату.
Неисповедимы пути Господа. А телефона, те более. Так мне впервые удалось связаться хоть с кем-то, кто координировал дела, связанные с Чечней.
Сосковец так радушно отвечает:
– Сергей Адамыч. Голуба. Что-то мы долго с вами не виделись... Вы не можете меня найти? Вот
– Я в Грозный хочу лететь.
– Когда?
– Сегодня уже поздно. Как можно раньше завтра.
– Хорошо...
– И уж вовсе подобрел: - Остальное, Сергей Адамыч, беру на себя. Можете не беспокоиться...
И, в самом деле, все шло как по маслу... целых полдня. В Чкаловской, на том военном аэродроме, с которого Юрий Гагарин взлетел в последний раз, двое учтивых генералов жали нам руки. Проводили до самолетного трапа. А машина "люкс". Для правительственных персон. Летающий штабной салон. Диваны кожаные, столы широкие. Над ними - карты. Признали "думцев", значит... С недоумением вижу, огромный самолет - пуст. А генералы торговались с нами, как купцы из пьесы Островского! За каждого человека.. Разрешили лишь по одному от каждой партии.... Но не начинать же вчерашний скандал заново!
Поднялись в воздух, принялись толковать о том, куда, в каком порядке двинемся, когда приземлимся в Беслане. Вдруг открывается кабина пилотов, выходит командир корабля, молодой еще, форма как у штабных, новехонькая, объясняет нам невозмутимо, что мы сейчас примерно над Воронежем...
...
– И поворачиваем назад...
– В чем дело?!
– вскричали мы хором.
– ... Сообщают, что в Беслане обледенела посадочная полоса, и самолет не сможет сесть... Правда, меня это удивляет, я пилот такого-то класса, мне разрешено сажать и в этих условиях... Но тут вероятно опасаются за ваше здоровье...
– Большевики!
– вырвалось у Тиграна с отвращением.
– Их стилек...
– На дворе разгул демократии, а ты...- язвительно начала осторожная Елка.
– Молодожены, заткнитесь!
– пробасил Геша.
– Юрыч, вперед!
"Опасаются за наше здоровье..." - мрачно повторил я про себя, догадываясь, что забота Сосковца о нас еще не исчерпала себя до конца... Теперь уж как не понять, там началась или вот-вот начнется резня. Преступники в свидетелях не нуждаются... Тут я совсем остервенел "Уйду туда хоть пешком, - говорю своим "думцам".
– Сегодня уйду, а вы как хотите..."
Созвонились с аэродромом Внуково, откуда есть рейсы на Северный Кавказ. По счастью, оказались билеты на Минеральные воды. Спасибо министру Козыреву и его последователям: денег как раз хватило. На всех...
Из Минеральных Вод связался с Назранью, со старым приятелем ингушским Президентом Аушевым... Аушев тут же прислал машину, нас помчали по разбитым горным дорогам со скоростью "неотложки". Вопреки саботажу и государственных, и военных чинов, мы были в Грозном в тот же день.
Война уже шла. Позиционная, если такое определение хоть что-то говорит о городе, в котором многоэтажные дома вдруг взлетают в воздух, оседают и рассыпаются. Идет уничтожение мирных жителей...
Вместе с шоферами-добровольцами помчались на грохот разрывов. Заставали горящие руины, трупы. Отправились по больницам, моргам. Сами открывали двери моргов, пересчитывали убитых. Вонь от разложения и карболки невыносимая. Документов при жертвах никаких. Спрашивали, а это кто? А этот русский мальчишка? В кулаке у него авоська зажата...
Никто
– Наши спасают свои семьи - вывозят в аулы, - ответил дворник.
– А вашим старухам в Чечне податься некуда, у них тут родных сел нет...
– А что же наши офицеры?!
– выдохнула Елка.
– Как бы ничего не замечают?...- Лицо Елки вытянулось в таком ужасе, что Юра пропустил полстраницы текста, чтобы тут же ответить ей:
– ... "Российские офицеры чувств своих не скрывают: "Это чудовищная глупость!
– говорят.
– Зачем нас пригнали сюда? Мы прежде служили с ними в одной армии..." А полковник, если не ошибаюсь, его фамилия Кантарин, командир дивизии, стоявшей на "передке", тот просто набросился на меня: "Вы депутат Думы? Что вы делаете здесь?! Смотрите, как мы роем окопы? Ваше место там. Вы обязаны настоять на срочном слушании в Думе. Чтобы законодатель потребовал немедленного отвода войск."
Когда добрался до дивизии Кантарина вторично, она называлась уже иначе: честного и прямого полковника отозвали.
Штаб российских войск был в Моздоке, с трудом узнал телефон командующего. Разговор был таким:
– Убирайтесь отсюда, пока наши офицеры с вами не расправились!
– С кем я говорю?!
– Это вам знать ни к чему!
– И с издевкой протянул: -Па-три-оты!...
– И бросил трубку.
Таких "патриотов" вокруг Елки, на философском факультете МГУ, видно, было немало, она всплеснула руками и заплакала. Яша принес на подносе чай с домашним пирогом, она отмахнулась нетерпеливо, мужчины хлебнули по глотку, и Юре дружно: - Дальше!
" -.. Вернувшись из Моздока, мы со своим соседом Орловым до утра глаз не сомкнули, вспоминали о злобном штабном патриотизме в крови до локтей. Что это, в самом-то деле? Остатки угара "первые среди равных"? Комплекс неполноценности армейской провинции?.. Это эксплуатируется сейчас во всю... Пришли к выводу: бешеный "патриотизм" и штабных, и спец-подразделений МВД, если это не чистый карьеризм, не возможность пограбить, "разжиться", то обычная, подогреваемая властями ксенофобия. Основа-то биологическая. Незнакомое, чужое грозит опасностью. Бей первым... Не глупым человеком был Август Бебель, назвавший патриотизм "последним прибежищем негодяев..."- Юра перелистал сразу несколько страничек, бросил насторожившейся Елке.
– Ухожу от палаческой фактологии карателей из МВД к главному: " - Теперь уже трудно сказать, кем из "думцев" и офицеров толковали, спорили - под завывание свирепого в предгорье зимнего ветра или дальний грохот артиллерии, продолжал Юра, поглядывая на Елку с состраданием ("Ох, не для женских ушей этот святочный рассказ..."), - Но вот как забыть: тема наших жарких споров в Грозном была тогда одна-единственная: как в л я п а л а с ь Р о с с и я в Ч е ч н ю? Неужто Борис Ельцин не читал, хотя бы в школьные годы, русскую классику, Льва Толстого, Лермонтова, и даже никогда не слыхал по радио пушкинских стихов о русско-чеченском "доброжелательстве":