Ряженые
Шрифт:
Юра разволновался. "Неужто всех выгонят?.. Круто взял Ицхак!" Выслушал с состраданием. Как не понять человека, для которого дом - любимый и последний причал. Не стал даже объяснять, что Амалик вовсе не библейский народ-юдофоб, как его представляет праздничное действо в масках - "пурим шпиль". Амалик появляется в Торе, когда евреи говорят друг другу: "Есть среди нас Бог или нет?.." Когда из дома вот-вот выгонят, забудешь и вызубренные наизусть тексты...
... Не только Сулико, весь Эль Фрат жил в страшном напряжении: арабской Интифаде конца не было. Весь последний месяц, что ни день, -
И вот - откуда совсем не ждали - зловещее для Эль Фрата заявление Ицхака Рабина покончить с поселениями. И покончит. Генерал, слов на ветер не бросает. Вышвырнет на улицу без единого шекеля-агорота. Под арабские камни, пули...
Юра видел, словопрения в Иерусалиме кончались. И всегда-то Старый город и еврейский рынок Маханей Иегуда вывешивали в пику "рабочей" власти большие плакаты-портреты ее врагов - "изгоев". Красочные портреты раввина Меира Кохане цвели на каждом углу. Но верховную власть до той поры не трогали.
И вдруг в Иерусалиме, на всех заборах, возникли мрачновато-черные, раскадрованные, как кинолента, изображения "любимого героя". Длиной метров в сорок-пятьдесят каждое. Пятьдесят-сто Рабиных в арабской куфие смотрят на прохожих с плакатов-кинолент холодным взором. В одиночку или в обнимку с Арафатом. Проезжал с Ксенией мимо канцелярии Премьер-министра, а там толпа, полиция. Женщины кричат визгливыми голосами:
– "Рабин, твое время пришло"!
Генерал Ицхак Рабин, известно, человек смелый и на язык острый, в ответе не остается. На следующий день, на очередной пресс-конференции, ответил толпе недвусмысленно: "Пусть поселенцы хоть крутятся пропеллером, ничего им не поможет..."
На другое утро в дом Юры Аксельрода постучали:
– Все на демонстрацию!
Юра выглянул. Автобусы поданы, к ним идут и Сулико, и Шушана, и американцы.
Когда в Иерусалиме, у канцелярии Премьер-министра, выгрузились, всем демонстрантам тут же раздали игрушечные пропеллеры-трещотки. И все двинулись мимо министерских окон, подняв над головой жужжащие, трыкающие пропеллеры.
Даже Юра развеселился. Что-то из детства вспомнилось. Три веселых поросенка, которые поют, пританцовывая: "Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк". И пропеллеры повыше над головой: Тр-р-р! Тр-р-р!
Жизнь потекла ныне двумя разными потоками, как течение Гольфстрим. Только ледяной слой - сверху, внизу - теплый. Эль Фрат провел новое шоссе в обход арабского села. Арабы тут же "сели на шоссе", как с неудовольствием отметил Сулико. Понастроили лавки, фруктовые развалы, гаражи. Как же без покупателей и клиентов?!
А политика тянула холодом. Гнула свое. Плакаты над головами поселенцев-демонстрантов становились все зловещее. Подняли большой плакат, доставленный откуда-то, на котором Ицхак Рабин уж не в арабской куфие, а в форменной фуражке гитлеровского офицера СС.
Как ни ненавидела Шушана Премьер-Министра, плакат не одобрила, пыталась даже отобрать. Какое! "Заигрались, - кричала она Сулико,- где останавливаться будем?" Сулико заколебался, сосед полковник проявил характер. "Ицхак берет за горло, играет с огнем, - обронил под одобрительные выкрики, - от нашего огня не сгорит..." Отстоял плакатик.
Вечером Юра встретился с Шушаной на улочке, она спросила про двойняшек, зашла взглянуть
– В стране не оказалось даже тоненькой прослойки интеллигенции, которая имеет представление о гуманизме, - произнесла Шушана печально.- Когда-то она концентрировалась в киббуцах... Я по этой причине даже вышла замуж за киббуцника по найму, - улыбнулась устало.
– Да-да, того самого, Юрочка... Он выстроил у них свои лучшие здания... Правда, когда мы шли в общую столовую, муж просил, чтобы я, по крайней мере, изменила выражения лица... Ты, наверное, слышал, я всегда голосовала за "Мерец",- добавила вполголоса. Чтобы власть, наконец, покончила с поселениями, с арабской Интифадой, которая переросла в восстание. А нам дали построиться на своей, бесспорно своей земле. Теперь об этом и заикаться нельзя. "Мерец" как бы вне закона. Для половины населения "Мерец" - злобное ругательство. Признать, что ты ему сочувствуешь, значит, ты ненадежен... С другой стороны, прав и Давид: нужно жестко решать: два народа претендуют на одну и ту же землю. Какие бы гуманистические посылы у нас не были... где гарантия, что вслед за Эль Фратом душка Арафат не потребует Тель-Авива и Хайфы... А социалисты понеслись к нему, как невеста к избраннику. Молода невеста. В голове ветер... идей...
Шушана была мрачной, хотя лично для нее засветилась надежда. Очень известный религиозный адвокат, нанятый Сулико за фантастические деньги, посоветовал ей обратиться в Главный Раввинат. "Вам хорошо известен, Шушана, принцип альтернативной медицины: "Подобное вышибается подобным".
– заключил он с хитроватой улыбкой, выслушав клиентку.
– Поскольку брак в Литве не был религиозным, раввинат, скорее всего, объявит, что тот брак вообще был недействительным. Он как бы и не существовал, а, значит, израильские дети профессора не "мамзеры"...Это сейчас практикуется...
Шушана и верила адвокату, и не верила: "Уж больно просто..". Вздохнула, прихлебывая крепчайший Марийкин кофе, вскользь похвалила за него Юрину жену, продолжила: - Но существует, дорогой сосед, еще и третье измерение, которое мой Давид не учитывает. Оно-то и может быть для страны роковым: не имеет права на существование общество, зараженное уголовной моралью. Теряются ориентиры, векторы перепутаны. Криминальное воспринимается, как неизбежное, и потому, хочешь-не хочешь, приемлемое. И даже патриотическое... Точь-в-точь как там... Не спохватимся вовремя, жди судьбы "Союза нерушимого..."
Позже Юра не раз вспоминал этот разговор. Видно, остро чувствовала она, что часы жизни Ицхака Рабина все убыстряют и убыстряют свой бег.
... Единственным человеком, жившим вне приближавшегося землетрясения, была Марийка. Дети поглощали и все ее время, и силы без остатка. Кроме того, Шушана подарила ей в день рождения радиотелефон, который оставляет свободными руки: у трубки есть приставка, и она легко придерживается плечом возле уха. Теперь в поздние часы, когда дети уложены и моется гора посуды или складываются рассыпанные по всему полу игрушки, Марийка могла заниматься домашними делами и одновременно разговаривать со своими многодетными подружками, которые тоже прибыли из России и еще не забыли, что о властях и политике по телефону лучше не говорить...