Рысь

Маннхарт Урс

Спустя мгновение вербующий офицер поставил штамп в его военном билете и пожелал успехов в гражданской обороне.

Через десять минут Марк Феннлер сидел в поезде на Цвайзиммен и Гштад и смотрел на проплывавшие за окном виды так, словно они были созданы только для него. В Гштаде на двадцать отцовских франков он купил бутылку шампанского и на автобусе пунктуально закрывающего двери Беата Бюхи добрался до Лауэнена. На сей раз автобус ехал по редкому маршруту и не остановился у «Тунгельхорна», а отправился дальше до Лауэненского озера. И Марк не вышел на остановке в Нижнем Луимосе, а проехал мимо родительского двора и своего ультрамаринового «опеля корса». На парковке

у озера он распрощался с Бюхи и спешно двинулся к отелю «Лауэнензе» в надежде отыскать там свою подружку Соню.

Когда Марк подошел к террасе, где сидело несколько постояльцев, Райнер Вакернагель как раз фиксировал скатерть одного из свободных столов серебристой скобкой. Марк осведомился о Соне, и, прежде чем Вакернагель успел ответить, девушка с подносом в руках уже показалась на залитой солнцем террасе. На ней были черные капри и тесно облегающая майка, словно позаимствованная у восточноевропейской гимнастки, а под ней угадывалась грудь, которой бюстгальтер ни к чему. На бедрах — черный ремень с кошельком, на шее — акулий зуб. В двух метрах позади нее из дверей вылетела Лайка, заприметила Марка и со звучным лаем бросилась на него. Две дамы за соседним столиком вздрогнули от появления «дикой зверюги».

— Спокойно! — крикнула Соня собаке и, поставив на один из крайних столиков две чашки кофе и два куска сливового пирога, пожелала приятного аппетита. После чего с подносом в руках, весело улыбаясь, направилась к одолеваемому собакой Марку.

— Спокойно! — приказала она собаке и поцеловала Марка в губы. — Ну как?

Марк не мог оторвать глаз от ее обтянутой груди.

— Глядя на тебя, можно подумать, что сейчас разгар лета.

Собака залаяла.

— Спокойно!

А потом нежно:

— Ты же знаешь, не люблю я этих длинных платьев. Как прошел призыв?

И снова громко:

— Спокойно!

Марк рассказал. Соня просияла и поздравила его. Радовалась она не только тому, что ее парень не пойдет в августе в рекрутскую школу, но и тому, что он не будет иметь ничего общего с армией. Марк-пацифист нравился двадцатитрехлетней Соне гораздо больше.

— А отец твой что говорит? — поинтересовалась она.

— Отец? — удивился Марк. — Надо еще покумекать, как сказать ему об этом.

— Он еще не знает? А как же рентген?

Марк рассматривал пальцы Сони так, будто видел их впервые в жизни.

— Может, сначала отпразднуем? Мне сейчас не хочется думать о том, как он выгонит меня из дома и как мне придется зарабатывать десять тысяч франков, чтобы попасть в театральное училище. Может, устроим сегодня вечеринку?

Соня отняла у Марка руку, с любопытством взглянула на него и пальцами изобразила телефон, по которому Марк станет приглашать друзей.

Хотя больше никого из официантов не было, Райнер Вакернагель не возражал против того, чтобы в самом начале сезона самостоятельно обслужить нескольких прекрасно знакомых ему клиентов. Поэтому вечеринку было решено устроить в Сониной комнате на втором этаже отеля.

Еще до наступления вечера маленькая чердачная комнатка со скошенным потолком наполнилась молодежью, музыкой, пивом и папиросной бумагой. Из Лауэнена приехали только Себастиан, сын Ойгена Хехлера, да Мартин, сын Мэри, хозяйки «Тунгельхорна», — двое семнадцатилетних юношей, с восхищением посматривавших на Марка. Из Гштада прикатил старинный приятель, которому тоже удалось откосить. Остальные были поклонниками Сэмюэля Беккета, с которыми Марк познакомился два года назад на небольшом театральном фестивале во Фрибуре. Все поздравляли Марка с непригодностью, чокались с ним и по кругу передавали косяк. Один нелестно

высказался о рисунках на стене, но узнав, что их сделала Соня, тут же принялся хвалить. Другой стал утверждать, что те должны висеть во Фрибурском художественном музее, чтобы там наконец-то можно было увидеть что-нибудь стоящее. Марку нравилось, что Соня выделяется на фоне его друзей чем-то эфемерным, чем-то возвышенным. Нравилось, что кто-нибудь из них то и дело с завистью взглядывал на ее фигуру, на майку, на акулий зуб. А она весь вечер оставалась такой же недотрогой, как и ее плоскомордая собака.

После нескольких бутылок пива и сигарет некоторые гости занялись отчаянными поисками дисков Боба Марли, другие принялись цитировать Беккета. В итоге заговорили о планах Марка перебраться в Тичино.

— Ничего не имею против твоих амбиций, Марк, — начал один. — Но на самом деле, театральное училище тебе вовсе ни к чему. Гражданская оборона научит тебя уму-разуму гораздо лучше, куда лучите самого Беккета.

— Так точно! Швейцарская гражданская оборона — это вдохновленный Беккетом вводный курс в бездны человеческого абсурда.

— Рад случаю поговорить с вами, — сказал Райнер Вакернагель.

Альбрехт Феннлер, позвонивший в «Лауэнензе», после того как узнал от Беата Бюхи, что именно там находится его сын, решил промолчать.

— Я и так собирался связаться с вами в ближайшие дни, — продолжил Вакернагель, — поскольку хотел обсудить один проект на Луибахе.

Тишина на другом конце провода несколько озадачила владельца отеля.

— Просто хотел рассказать вам об одной задумке, вот и все.

Сегодня вечером у него найдется время, ответил Альбрехт Феннлер. Вакернагель поблагодарил, Феннлер нетерпеливо потребовал позвать сына.

Через мгновение Райнер Вакернагель был уже у двери Сониной комнаты. Перекрикивая музыку из-за двери, он сообщил, что Марка зовут к телефону.

Музыка стала тише. Соня открыла дверь. Из-за ее спины на Райнера Вакернагеля уставилось множество вопрошающих лиц. Он извинился и повторил свои слова, добавив имя Альбрехта Феннлера. Соня заверила его, что Марк сейчас спустится. Вакернагель поблагодарил и пошел вниз по лестнице.

Марк Феннлер, слишком хорошо выпивший, для того чтобы это оставалось незаметным, непонимающе взглянул на Соню.

— А телефон где?

— Внизу, — сказала Соня.

Выйдя из комнаты, спускаясь по широким ступеням и отыскивая взглядом телефон, Марк вспоминал о прежних стычках с отцом. Ему было семнадцать, когда в модном журнале старшей сестры он увидел этого Иисуса, висящего на кресте, с окровавленными руками и ногами, пробитыми длинными, черными, уходившими глубоко в плоть гвоздями. Этот Иисус был темнокожей женщиной, на которой не было ничего, кроме небольшой набедренной повязки. Никакого опыта общения с обнаженными женщинами Марк тогда не имел, а порнографические картинки казались ему похабщиной и безвкусицей. Но эта распятая фигура приковала его взгляд. Он долго не отрываясь смотрел на ее грудь, на длинные, черные волосы, доходящие почти до сосков, и на ребра, выступавшие под грудью этой худощавой женщины. Его собственные чувства поразили его, но образ распятой явно вызвал у него эротическое возбуждение. Соски напоминали ему о чем-то животном, о свиньях, производили отталкивающее впечатление, и тем не менее, ему хотелось смотреть на них. Он повесил эту фотографию над кроватью. Когда ее заметил отец, в Нижнем Луимосе разверзлась преисподняя. После многодневных дебатов мать пришла к заключению, что Марк может вешать в своей комнате все, что угодно. Если кому что не по вкусу, может туда не входить.