С мороза
Шрифт:
Анна Map была довольно известной писательницей в русском модерне. Ее повести и рассказы нравились Брюсову, Сологубу, Вячеславу Иванову, Гиппиус. Она покончила с собой в возрасте двадцати семи лет в 1917 году незадолго до Октябрьского переворота, и потому последующие события заслонили ее самоубийство. Сделай она это на год-два раньше – а в таком предположении нет ничего кощунственного, поскольку Анна Map грозилась самоубийством долгие годы, – мы сейчас располагали бы несметными отзывами символистов на ее кончину. Хотя бы потому, что она последовательнее многих делала из своей жизни искусство, и наоборот: экстатическое переживание католичества, любовь с католическим священником, проповедь возвышенного распутства и презрения к «мещанским» нормам жизни – это и подробности жизни, и повторяющиеся мотивы прозы.
Единственное
В то же время все это до жути ничтожно, если вспомнить, что вскоре нас ждут «Темные аллеи», а потом еще и «Лолита». Хотя, наверное, сам переход от героинь Тургенева был столь важен, что по-другому его было и не совершить. А с другой стороны, сам тип этих нервных женщин убийственно описан у Чехова: вспомните хоть «Княгиню».
Я вот лично давно поняла: если нервы разыгрались или сексуальность подступила к горлу, лучше всего полы помыть или постирать. Очень помогает.
В русских деревнях раньше считалось, что тот, кто прочел Библию от начала до конца, обязательно сойдет с ума. Причем Библия в данном случае представляла собой просто книгу – практически единственную, которую держали в доме крестьяне. Глубокую правоту русского народа доказала Александра Маринина своим последним романом.
Со времен «Призрака музыки» с Марининой приключилось следующее. Во-первых, у нее началось раздвоение личности: в «Седьмой жертве» вместе с Настей Каменской действует некто Татьяна Образцова – тоже следователь, но еще и писательница детективного жанра. Сразу скажем, что Образцова в романе на самом деле не нужна совершенно. Во-вторых, Маринина посмотрела фильм Дэвида Финчера «Семь». Фильм настолько заинтересовал писательницу, что, начав изучать коробку от видеокассеты, она методом сложнейшей дедукции установила, что в качестве иллюстрации прокатчики использовали живопись Иеронима Босха. В-третьих, живопись Босха тоже потрясла Маринину. В-четвертых, Маринина прочла несколько журнально-газетных публикаций о проблеме эвтаназии. В-пятых, у нее появилась домработница.
Все эти невероятные события так поразили «русскую Агату Кристи», что она решительно перестала владеть собой и написала «Седьмую жертву», выплеснув на ее страницы свои удивительные переживания и впечатления от жизни и искусства. Результат ошеломляет.
С одной стороны, Марининой удалось наконец то, что не удавалось никогда: распутать ту интригу, которую она же сама и заплела. Раньше ведь она как писала: пишет-пишет, путает-путает, потом вдруг ей самой это все надоедает (или сроки поджимают), и она – шварк! – и топором по запутке, вот тебе и весь финал. В новом романе все по-другому, от начала и до конца все развивается вполне логично. С другой стороны, именно это Маринину и губит. Вернее, даже не Маринину, а Каменскую. Мы, конечно, давно подозревали, что Каменская глуповата. Но пока она рисовала свои загадочные схемы, мы как бы делали вид, что верим автору на слово: очень сильный аналитик эта Каменская. В «Седьмой жертве» логика до того проста, что догадается ребенок. Ребенок, но не Каменская! Выяснилось, что она просто патологическая какая-то дура! Она даже в фильме «Семь» ничего не поняла и пошла к психологу.
Другим противоречием романа является то, что у новых героев появились характеры (чего раньше у Марининой не водилось), зато старые совершенно спятили: муж Каменской Чистяков перестал готовить, теперь Каменская готовит, Миша Доценко женился, а у Короткова наконец-то умерла теща. Что теперь Маринина с ними со всеми будет делать – ума не приложу.
Единственное, что осталось почти без изменения, – это прекрасный язык писательницы. Он, конечно, обогатился новыми словами и выражениями, но по сути своей остался таким же – гремучая смесь протокола, письма из пионерского лагеря, разговора в парикмахерской
«Дойдя в жизни до известной полосы, начинаешь испытывать больше радости, говоря справедливые вещи, чем поразительные». Эта мысль из «Жизни пчел» Метерлинка может быть продолжена: дойдя в жизни до известной полосы, ничему так не поражаешься, как простым и справедливым наблюдениям других.
«Жизнь пчел» – это не метафора, это буквально трактат о пчелах. За последние годы ни одна книга не вызвала у меня такого острого ощущения счастья во время чтения, как эта. Преданность, уважение, восхищение и сочувствие, с которыми Метерлинк относится к пчелам, сравнимы по своему накалу с теми, которые он сам вызывает у читателя. Жизнь пчелы, ее высший смысл, определяемый «гением улья», как называет его Метерлинк, состоит в бесконечном самопожертвовании во имя будущих поколений, которых она никогда не увидит. Это вечно отодвигающееся завтра подчиняет ее существование высокому и ничем не вознаграждаемому долгу. Принципы роения, строительство сотов, воспитание принцесс, забота о пчелиной царице – все это на редкость рационально устроено и совершенно неоправданно с точки зрения личного, индивидуального благоденствия каждой отдельно взятой пчелы. Коллективный разум, которым, по убедительному свидетельству Метерлинка, обладают пчелы, совершенно отличается от человеческого разума не только методами постижения реальности, но и способами самовыражения. «Если бы кто-нибудь пришел к нам из неведомого нам мира и попросил показать ему на нашей земле предмет, составляющий самое совершенное воплощение логики, то нам пришлось бы показать ему кусочек скромного медового сота». Примечательно, что этому «кому-нибудь» Метерлинк не решился бы показать ничего рукотворного, человеческого.
Это вообще очень смиренная книга. И в «Разуме цветов» – трактате о мужественных и прекрасных созданиях, тратящих все свои силы на преодоление неподвижности, – и еще более в «Жизни пчел» Метерлинк создает щемящий образ человеческого бытия, горделиво стремящегося к постижению истины и смиренно знающего о ее недоступности. По Метерлинку, долг человека – в познании, а нравственность – в доверии к тайне. Чем дольше и пристальнее наблюдает автор за жизнью крошечных насекомых, тем больше и сложнее представляется ему сокровенная мысль, вложенная в них природой. Он ни на секунду при этом не поддается соблазну восславить природу как таковую и во всех ее проявлениях – недаром темой его исследования стали именно пчелы, а не мухи, например, которых Метерлинк совершенно презирает. Метерлинка чарует идея созидания и долга.
В молодости я ненавидела книги и фильмы о животных. Теперь я с трепетом жду воскресенья – «Диалоги о животных с Иваном Затевахиным» наполняют для меня этот день радостью и волнением. Охота крокодилов на антилоп гну или жизнь австралийских лысых обезьян потрясает меня гораздо больше, чем все произведения человеческого гения, вместе взятые. А на днях мы с писательницей Толстой договорились, что ближе к лету на ее даче мы займемся организацией пасеки. Ее тоже очень интересуют пчелы.
Как обычно принято в наших детективах, расследование как таковое отсутствует. Никакой тебе дедукции, зато следователя постоянно осеняют прозрения. Принцип этот придуман еще покойным Николаем Леоновым: его сыщик Гуров все заранее предугадал и предусмотрел; иногда кажется, что Гуров и есть преступник.
Следователь транспортной милиции Дмитрий Самарин, конечно, не такой тупой гений, как Гуров, не все он может предусмотреть, но догадливый, гад!
Вообще сюжет увлекательный. Во-первых, маньяк-убийца, это всегда приятно. Во-вторых, страшные дела творятся у нас на вокзале, девоньки, прямо ужас какой-то! Тут тебе и торговля детьми, и бомжи вонючие, и воры купейные с клофелином в коньяке, весь набор газеты «Мегаполис-Экспресс». Нету только снежного человека и колбасы-убийцы, а жаль. В-третьих, кошмарно коррумпирована все-таки у нас милиция, тоже тема неисчерпаемая и вечная.