С нами бот
Шрифт:
– Хэ! Знал! Тогда чего удивляешься?.. Обидно. Понимаю, обидно. Такой умный, такой глубокий – и на фиг никому не нужен! А бот – нужен. Потому что другим говорить дает. В любом режиме!
– Но там же в распечатке белиберда прет сплошная! – взвыл я. – Он же на белиберду отвечает!
– А ты на что отвечаешь?
Я запнулся, задумался. Вспомнил бывшую свою начальницу, вспомнил Цельного с его обидами на интеллигента Штопаного, вспомнил Эдит Назаровну, вспомнил трех девиц под акацией. Белиберда… А ведь и впрямь белиберда. Да, вот с этой точки зрения
Бессвязные мысли, изложенные с помощью связной речи, действительно запросто могут обмануть и прикинуться плодами разума. А бот, чисто механически дробя фразу, невольно этот обман разоблачает. Заставляет форму соответствовать содержанию.
Глядя на меня, Олжас Умерович крякнул.
– Стефана Цвейга читал?
– Читал.
– «Звездные часы человечества»?
– Читал.
– Человек не может быть гениален двадцать четыре часа в сутки, – с укоризной напомнил он. – Ты чего от ближних хочешь? Чтобы они двадцать четыре часа в сутки думали?
– Да пять минут хотя бы! – огрызнулся я.
– Э-э… – сказал Олжас Умерович и налил по второй.
Весело. Всю жизнь пытался спрятаться, забиться куда-нибудь, спасаясь от окружающей бессмыслицы, и забился в итоге в самую ее середку.
– Вот вырублю его на фиг… – пригрозил я в отчаянии и выпил.
– Дело, конечно, твое, – уклончиво отозвался оператор. – А зачем?
– То есть как, зачем? – вспылил я, со стуком ставя пустую рюмку на откидной лоток возле подлокотника. – Я что, двадцать четыре часа в сутки должен читать этот бред сивой кобылы?
– Отключи.
– А толку? Вот зажжется ответ. И буду я думать: на какую же это дурь он отвечает?..
– И ответ отключи.
Я моргнул.
– И что будет?..
Огромный Олжас Умерович сидел бочком на краешке своего рабочего стола и задумчиво поигрывал пустой рюмкой, казавшейся в его пальцах совсем крохотной.
– Ты уже сколько в режиме «подсказка»? – спросил он.
– Неделю… две…
Он поколебался, подумал.
– Да можно, наверное, – сообщил он непонятно кому. А потом уже мне персонально: – Пора артикулятор осваивать…
Я даже слегка обиделся.
– Что его осваивать? Освоил уже.
– Как ты его освоил?
– Ну вот… хожу улыбаюсь…
– Дай сюда, – приказал кочевник в белом халате.
Я послушно полез под пижаму, вынул из футляра на поясе металлическую коробочку и подал. Олжас Умерович принял ее, перевернул. Не меняя позы, потрогал ногтем клавиатурку, потом поднял тяжелые, как у Вия, веки и уставился на меня в упор.
– Губы расслабь…
Я расслабил.
– Дыр, бул, щил! – гортанно продекламировал он знаменитые строки скандального футуриста. – Убещур!
Произнесенное было явно рассчитано на полное непонимание. Немедля сработала улыбалка. Причем сработала она как-то странно: губы мои, вместо того чтобы раздвинуться, дернулись, шевельнулись.
– Оригинально… – прозвучал у меня в гортани знакомый голос. Мой голос.
Олжас Умерович снова коснулся ногтем кнопки и посмотрел на меня выжидающе.
– То есть…
– То есть можно переходить на полный автомат, – со скучающим видом заверил он. – Выкинь все из головы, пусть он сам за тебя отвечает. Садись, чего стал?
Я сел, пытаясь собраться с мыслями.
– Но… я же все равно буду слышать, что мне говорят!
Толстым, как мой средний палец, мизинцем он указал на свое массивное ухо.
– А динамики зачем? Нейтрализуй.
– Нет, но… Собеседника, допустим, нейтрализую. А себя?
– И себя нейтрализуй. Себя как раз проще всего. Тембр знакомый.
– Но видеть-то все равно буду! – заорал я. – Еще не дай бог по губам читать начну!
Он пожал необъятными своими плечищами. Где, интересно, на него такой халат шили?
– Задай непрозрачный фон, – невозмутимо посоветовал он. Предложение прозвучало в достаточной мере дико.
– То есть оглохни и ослепни, – возмущенно подытожил я. – И что мне тогда делать?
– А что хочешь, – с ленцой отвечал Олжас Умерович. – Хочешь – фильм смотри, хочешь – музыку слушай. Хочешь – читай.
Глава седьмая
Из больницы я выписывался уже на автомате. Точнее – на автоответчике. Никаких надписей перед глазами, а с персоналом и собратьями по переломам за меня прощался вживленный в гортань динамик. Фон я оставил прозрачным, да и звуки решил пока не гасить.
Поэтому смею лично заверить, что все банальности, все освященные традицией словеса были произнесены и с той, и с другой стороны.
Провожали меня с сожалением. Шутка ли: такой собеседник уходит, такой юморист, такой очаровашка! Льдистые глаза сестрички Даши оттаяли, опечалились. Не показала она мне то место, куда ее укусил дачный комар. Жаль.
Я переоделся в гражданку, бросил немногочисленные свои пожитки в пластиковый пакет и, выйдя из корпуса, одиноко двинулся в направлении ворот, сквозь которые всего две недели назад на территорию больницы, а заодно и в мою жизнь ворвался бешеный джип, за рулем которого, побитый и порезанный, сидел Александр-Николай-Эдуард.
Почему я двинулся туда одиноко? Потому что у Евы Артамоновны что-то там стряслось в фирме и забрать родного мужа из больницы она лично никак не могла, хоть расколись. Странное, согласитесь, отношение к будущему начальнику отдела по работе с партнерами.
Отойдя на полсотни шагов, я повернулся и помахал на прощание окнам родного этажа. Стоп! Повернулся или меня повернуло? Уж больно само действие было какое-то общепринятое, механическое. Кроме того, при этом возникло ощущение, очень похожее на то, когда после нажатия кнопки Олжасом Умеровичем у меня во рту впервые сработал артикулятор. «Задай непрозрачный фон», – внезапно вспомнилось мне. А двигаться как, если фон непрозрачный? Тоже на автомате? Звучит, между прочим, вполне логично. Мы же не только словами общаемся. Стало быть…