С.С.С.М.
Шрифт:
— На все! За всеми! У меня есть только подозрения. Прости, сказать их вслух пока что рано!
— Понимаю.
— Я ведь не могу быть сразу в каждом из цехов, на складе, в комбинате, видеть все… Конечно, есть директор и Люсек. Но ты ведь понимаешь, мало этого! За дело должен взяться коллектив, все мы, рабочие. Но раз этот вредитель просочился в нашу массу, так удачно нацепил личину пролетария, что я могу довериться лишь некоторым. Нашему директору, Люську и вот тебе, может быть, еще паре-тройке…
— Спартак Маратыч! Я, конечно, буду помогать тебе!
—
— Всенепременно!
— И, пожалуйста… молчи об этом нашем разговоре. Не хочу, чтоб кто-то стал завидовать. Краслену, мол, доверяют, а мне вот, дескать, нет… Смолчишь? Спасибо. Скоро мы отловим эту гадину.
Геликоптер, было замолчавший, снова завертел свой мощный винт и снялся с крыши, поднимая за собою красное полотнище с большими буквами: «ЛЮБОВЬ. КОММУНА. РАДИО».
В металлобрабатывающем цеху звучал сильный, способный перекрыть шум всех станков, голос Шарикова. Поэт был еще и чтецом. Нередко он давал рабочим сводки новостей, политпросвет и лекции на тему обстановки за границей. Разумеется, читал свои стихи. Но так как пролетарий должен получать образование по возможности широкое, Шариков старался поумерить самолюбие творца и декламировал чужие сочинения, часто что-нибудь из классики. Сейчас он читал Гоголя — конечно, не в самом цеху, а в радиоузле, по микрофону.
Слева от Краслена штамповал свои детали младший из Безбоженко, Пятналер. Рядом с ним на фрезерном станке трудился дед Никифоров, который временами похихикивал над глупостью Манилова. Краслен «Мертвые души» уже знал: прочел в библиотеке год назад. Теперь он заскучал. Без завтрака работа перестала приносить радость. По закону у Краслена было полчаса на пообедать. Их он мог использовать всегда, в любое время, и поэтому решил подкрепиться незамедлительно.
Электриса Никаноровна зевала. С тех пор как всю еду объявили бесплатной, ее труд стал слишком прост: ни кассы, ни раздачи, только наблюдай за тем, чтоб пища не остыла, да поддерживай порядок в помещении. Голос чтеца звучал и здесь, в столовой, но нарпитовка не очень уважала книги классиков. Гораздо больше ее увлекали отчеты со съездов и актуальная информация.
Поскольку смена только-только началась, столовая пустовала. Электриса Никаноровна скучала больше, чем обычно, и, обрадовавшись Краслену, мгновенно завязала разговор:
— Борщ, смотри, какой наваристый! Вот только что пришел! Бери, пока там мясо еще плавает!
— А я хочу солянку. Есть солянка? Снова нету…
Повара фабрики-кухни сделали сегодня всего двенадцать видов супа против двадцати, как вчера-позавчера. Щи зеленые, борщ грибной с черносливом, рассольник рыбный с фрикадельками, чихиртма из баранины, харчо, суп горховый, суп из брюссельской капусты, из щавеля, тыквенный, манный, молочный, томатный… Солянку не возили пятый день. Вторые блюда тоже разочаровали: тридцать три мясных
Краслен набрал себе борща (две порции), немного языка с душистой гречкой в грибном соусе. Налил из самовару чаю в белую и гладкую, без всяких украшательств, супрематистскую чашку. В очередной раз вспомнил про то, что эта серия посуды, если не врут, была спроектирована тем самым художником, что создал герб Краснострании — квадрат черного цвета, украшенный затем красной звездой.
За чистый стол, накрытый красной скатертью, подсела Электриса Никаноровна.
— Ну что, — спросила она, глядя на Красленову тарелку, содержимое которой постепенно убывало, — как дела, Красуш? Какие будут новости?
— Какие… вот в Шармантии на выборах в профком переплетчиков успех у коммунистов.
— Хорошо! А сам как поживаешь?
— Вот, проспал сегодня, не позавтракал. Приходится обедать раньше всех.
— А что проспал-то? Чать, с Бензиной? — Электриса улыбнулась.
— Не-е-е-ет… Спал просто плохо. Думал про вредителя.
— Нашли его?
— Какой там…
Электриса Никаноровна вздохнула:
— Что им не сидится, этим буржуинам! Только зажили — и вот оно, опять! Неужели никогда это не кончится?!
— Кончится, конечно, Электриса Никаноровна. Все войны рано или позно кончаются победой одной из сторон! — с важным видом ответил Кирпичников. — Даже Столетняя война, уж на что была длинная…
— А сам-то ты как думаешь? — спросила Электриса.
Суп закончился, Кирпичников принялся за второе.
— Много кто бы мог… — ответил он. — А вы вот, например, кого бы заподозрили?
— Конечно, Аверьянова! — ответила нарпитовка.
— Угу… Мои соседи… — гречневая каша не давала слишком много говорить, — мои соседи… они тоже… так считают.
— Ну а ты что, не согласен?
— Я… — Краслен опустил вилку. — Если только между нами! В общем, это… Я к Стаканводыеву присматриваюсь.
— Это, что ли, к Комунбеку Абдулаичу?
— Ага. Вот вы заметили: обычно он на задний ряд садится, а в этот раз на средний сел и с краю… Может, помните? Ну, прямо у двери. Когда рвануло, он ведь ближе всех был. Первым просился на место преступления!
— Точно! Он!
— …Хотя Стаканводыев лучший сборщик. Да и в партии давно. Характеристика…
— Стало быть, не он! — подытожила Электриса.
— Может, он, а может, и кто другой. Взять, к примеру, Коксохимкомбинатченко…
— Батюшки мои! Да он же авангардовец! К тому же положительный такой…
— Положительный-то положительный, а на часы, пока заседали, раз десять посмотрел! Я за ним наблюдал. Ждал, наверно, скоро ли рванет!
— А и правда, все может быть… — поддакнула нарпитовка. — Наверное, он.
— Э-э-э! С выводами сразу погодите, Электриса Никаноровна! Лучше вспомните, как себя Тракторина вела!