Сахара
Шрифт:
– Я сплю или вижу все это наяву? – пробормотал он.
Питт подошел поближе к наскальным рисункам, покрывающим стены пещеры на протяжении сотен метров, и присмотрелся к трехметровой фигуре, из головы и плеч которой распускались пышные цветы. Жажда и усталость как будто улетучились, когда он в благоговении уставился на нее.
– Это самое начало искусства. Самые ранние картины, похоже, начинаются с конца пещеры, а произведения последующих культур хронологически выдвигаются соответственно вперед.
– Откуда ты знаешь?
– Десять – двенадцать тысяч лет назад в Сахаре был влажный тропический климат. На месте нынешних песков простирались
– Гиппопотам, – узнал Джордино, разглядывая колоссальный рисунок, покрывающий часть стены от пола до основания свода. – Да ведь в этой части Сахары их вообще не было!
– По крайней мере, последние три тысячи лет. Как ни трудно себе это представить, но некогда здесь были обширные травяные пастбища, поддерживающие существование страусов, антилоп и жирафов.
Они двинулись дальше, и по мере перехода можно было видеть, как от композиции к композиции менялись времена. Джордино заметил:
– Похоже, местные художники забирались именно сюда, когда на них находило вдохновение.
– В конце концов дожди здесь прекратили выпадать, а земля начала высыхать, – продолжал лекцию Питт, вспоминая давно забытый курс Древней истории. – После четырех тысяч лет бесконтрольного выпаса скота растительность исчезла, а пустыня начала наступать.
Джордино двинулся из глубины пещеры к выходу, но задержался перед очередной картиной:
– А вот здесь показаны гонки на колесницах.
– Жители Средиземноморья пользовались колесницами еще до тысячного года до нашей эры, – пояснил Питт. – Только я понятия не имел, что они забирались так далеко от побережья.
– А что дальше, учитель?
– Дальше верблюжий период, – ответил Питт, останавливаясь перед длинной картиной, на которой верблюжий караван, насчитывающий около шестидесяти верблюдов, вытягивался в виде буквы "С". – Они появились после завоевания Египта персами в пятьсот двадцать пятом году до нашей эры. Используя верблюдов, римляне добирались по пустыне до Тимбукту. Верблюды с их невероятной выносливостью оказались здесь очень к месту.
В более поздние периоды создания рисунков с верблюдами стиль становился грубее и примитивнее по сравнению с более ранними изображениями. Питт остановился перед очередной серией рисунков этой богатой галереи древнего искусства, рассматривая прекрасно изображенную битву, которая сначала была высечена в камне, а затем раскрашена в красно-коричневые тона. Воины с квадратными бородами, сидя в двухколесных колесницах, подняв над головами копья и щиты, атаковали армию чернокожих лучников, ряды которых посылали в небо тучи стрел.
– О'кей, мистер Умник, – сказал Джордино. – Тогда объясните мне это.
Питт проследил за взглядом Джордино и несколько секунд потрясение всматривался в
Он подошел поближе, не веря своим глазам. Но его внимание было приковано не к рыбам и крокодилам, а к судну, плывущему среди завитков, обозначающих течение реки. Корабль не походил на суда египетской постройки, он резко отличался от них своей конструкцией, гораздо более современной. Силуэт над водой представлял собой сильно вытянутую усеченную пирамиду. По бокам торчали круглые трубки. На палубе под развевающимся флагом стояли люди в различных позах. Изображение растянулось почти на четыре метра по крупнозернистой поверхности скалы.
– Броненосец, – в замешательстве произнес Питт. – Броненосец военно-морских сил Конфедерации южных штатов.
– Откуда ему здесь взяться? – удивился Джордино, совершенно сбитый с толку.
– Оттуда! – отрезал Питт. – Должно быть, это тот самый, о котором рассказывал старый старатель.
– Выходит, это не миф?
– Здешние художники рисовали только то, что видели сами. А тут даже боевой флаг конфедератов нарисован правильно. Именно такой был принят к концу войны.
– Может быть, морской офицер мятежников бродил по пустыне после войны и нарисовал его?
– Он бы не стал подражать стилю местного искусства, – возразил Питт. – В этом рисунке нет никаких признаков западного влияния.
– А как тебе эти фигуры, стоящие на каземате? – спросил Джордино.
– Очевидно, морской офицер. Вероятно, капитан.
– Да я о другом говорю, – прошептал Джордино, на лице которого застыло неверие.
Питт осмотрел с головы до пят фигуру человека, стоящего рядом с капитаном.
– И кто же это, по-твоему?
– Я уже не доверяю моим сожженным солнцем глазам. Надеюсь, ты сам мне скажешь.
Мозг Питта отказывался принять объяснение, которое казалось невероятным.
– Кто бы ни был этот художник, – пробормотал Питт в изумлении, – но нарисовал он человека, поразительно похожего на Авраама Линкольна.
42
Проведенный в прохладной пещере день восстановил силы Питта и Джордино настолько, что они смогли предпринять еще одну попытку преодолеть по обнаженной и враждебной земле оставшееся до Транссахарской магистрали расстояние. Соображения и догадки по поводу легендарного броненосца были временно отложены, поскольку все их помыслы были обращены на подготовку к предстоящему им этой ночью тяжкому испытанию.
Далеко за полдень Питт вышел из пещеры под беспощадное солнце и установил свою трубу для очередного определения направления. Всего лишь несколько минут провел он в этой открытой духовке, но успел почувствовать себя оплывшей восковой свечой. Он наметил большую скалу, торчащую на горизонте километрах в пяти прямо на восток, как цель, до которой предстояло добраться за первый час пути.
Возвратившись обратно в холодный комфорт пещеры с настенными росписями, Питт изо всех сил старался не выказывать ни усталости, ни слабости. Но тяжесть его состояния словно в зеркале отражалась в запавших глазах Джордино, в грязной одежде его друга, посеревших от пыли волосах и особенно – во взгляде того, кто дошел до края своего терпения.