Саламина
Шрифт:
Абрахам нашел жену в добром здравии, довольную обществом молодого эскимоса, которому оставалось только перебраться в дом Абрахама, чтобы лучше заботиться о его жене; Лукас получил - от меня, конечно, - табак; Йорн - от меня - провизию; Йоас - еще запас провизии, а все они: табак, кофе, керосин, еду - все решительно от меня, и вернулись назад во время следующего отлива. Если не считать частых случаев, когда один из них или все вместе опять приходили ко мне, чтобы пополнить запасы, я больше их не видел три недели - до конца сезона ловли белухи. Я выдержал все до конца, хотя терпение, гордость
Наступил день, когда в море показался нагруженный умиак клана Зеебов, а позади наша старая, набравшая через течи воды лоханка, которая по контрасту казалась легко пляшущей на волнах. Возвращение лодки домой было для меня приятным зрелищем. Я сбежал на берег, чтобы приветствовать прибывающих.
– Эй!
– крикнул я.
– С чем поздравить?
– Два кита, - крикнул мне в ответ Абрахам (у Зеебов их было двенадцать).
Неважно; киты большие.
– Тащите наверх мясо, - кричу я и бегу домой очистить место в кладовой: для китов же нужна уйма места.
И вскоре действительно появляется Абрахам. Он что-то несет в одной руке.
– Ак, - говорит Абрахам.
"Ак" значит: я даю тебе это, возьми, это твое. И взяв "это", я вижу завернутую в кусок матака размером в один квадратный фут рубиново-красную драгоценность, кусок мяса.
"Особо лакомый кусок для меня", - подумал я.
– Молодец, Абрахам! Заходите. Выпейте кофе, шнапсу, вот сигары. Нет, берите все, всю горсть.
– Он так и сделал.
– Теперь несите сюда мясо.
– Вот, - говорит Абрахам, указывая на кусочек, блестевший на тарелке, - вот мясо.
– Нет, нет, Абрахам, мой милый, вы меня не так поняли. Я должен высказаться яснее. Я хочу сказать, все мясо китов. Вы поймали двух китов. Один принадлежит мне. Ну, выкладывайте его мясо.
Отпустив несколько растерянного Абрахама с этим поручением, я стал ждать.
Жизнь не драма. Если немного подумать о бесчисленных причинах, не имевших заметных последствий, о первых и вторых актах, оставшихся без продолжения, о неудавшихся намерениях, о несбывшихся надеждах, то начинаешь удивляться тому, как могло прийти в голову считать ее драмой. Я смотрю через окно своего гренландского дома на панораму моря, далекой земли и неба - на сцену, где разыгрываются события моей книги. Здесь, хочется мне думать, в самой природе, в этом окружении заложена драма. Когда на море, как вчера, - штиль, море, как стекло, а небо мрачное, свинцовое, угрожающее, - я знаю, что все это предвещает. Я могу предсказать: завтра будет буря.
Наступает следующий день - боже мой!
– какой солнечный, мирный, тихий, спокойный, какой прекрасный. Случилось так, что в истории о моей китоловной артели нет последнего акта - нет кита. Киты, оба кита, их плоть и кровь от головы до хвоста, их кишки, их шкура, мозг их костей и голов - все это было в Лукасе, Йоасе, Йорне и Абрахаме.
Палатка? Мои вещи? Кое-что я получил обратно. Палатка была черного цвета, глубокого, насыщенного цвета черного бархата, свойственного чистой саже. Неисправимо. Примус был испорчен. От кастрюль воняло. Их можно было почистить, что и было сделано. Кажется, это все, что вернулось...
Тем временем в странной
На следующий день после моего возвращения из Ингии несколько человек из семейства Зеебов, среди них была Анна, пришли в Игдлорсуит пополнить запасы. Анна, как сообщила Саламина, повредила себе руку. К моему удивлению, Саламина предложила привести Анну к нам в дом, чтобы я осмотрел повреждения и полечил.
Эти забота и доброта, даже привязанность к возвратившейся Анне, настолько расходились с обычным резким и беспощадным обращением Саламины с предполагаемой соперницей, что я преисполнился удивлением перед этой переменой и с удовольствием мечтал о грядущих безмятежных днях. Подумать только, эта ненавидящая друг друга пара сидела, смеясь и болтая за кофе, как милые подруги.
– Видишь, как Анна весела, когда ты с ней обращаешься по-хорошему, сказал я потом Саламине, потому что она с удовольствием высмеивала Анну за унылую молчаливость, причиной которой в сущности была сама.
– Да, - ответила Саламина, но так рассеянно, что я, удивленный ее настроением, посмотрел вопросительно.
Тогда Саламина мне все рассказала.
В этот день ей принесли письмо от Мартина.
– Вот оно, - открыв свою шкатулку, Саламина вынула его и подала мне.
Письмо было аккуратно написано карандашом и начиналось словами "Асассара Саламина" (дорогая Саламина), но тут же переходило на такой гренландский язык, что ни к чему было даже пытаться понять его без словаря. Саламина, конечно, и не хотела, чтобы я его понял, так как, когда, пользуясь словарем, я стал как будто немного разбираться она забрала письмо обратно и немедленно сожгла его. Но кое-что я успел прочесть!
"Дорогая Саламина! Наконец-то, яблочко моего глаза (так нелепо выходило по словарю), я могу сказать тебе, что чувствую. Пришло время, когда ты должна приехать ко мне в Ингию..."
Она сожгла письмо.
– Так вот в чем дело, - сказала Саламина тоном человека, проникшего наконец в подлый замысел.
– Вот почему они приглашали меня к себе пить кофе и посылали мне в подарок матак. Вот оно что, теперь я все понимаю.
– И со слезами она подошла решительными шагами к своему сундуку с одеждой, сокровищнице всего, что ей принадлежало, вынула оттуда флакончик духов и презрительным жестом швырнула его на стол.
– Это он мне прислал!
Да, возможно, так оно и было: Зеебы пытались помешать нам, не пустить нас. Невеста была одобрена, свадьба намечена на семейном совете, путь северный берег - свободен для похищения, а тут как назло наша поездка в Ингию! Как она могла расстроить все планы! Они угрожают нам - тщетно; они ждут, выжидают подходящего случая. И только я выехал, тут же за моей спиной они подожгли запал. Что же - Саламина его потушила. Она задула его, утопила в слезах.
Теперь Саламина плакала по-настоящему, не в силах сдержаться. Но почему?