Сама себе враг
Шрифт:
— Я настолько выбит из колеи, что просто невозможно передать словами!
Алена раскрыла рот. А что еще ей оставалось! Услышать такое от Журавлева! Журавлева, который на протяжении всей своей актерской карьеры старательно сохранял дистанцию со всеми, не говоря уж о представителях прессы. Да эту фразу можно было бы назвать вершиной откровения. Для нее наступили мучительные мгновения, она не готовилась к такому началу разговора, поэтому даже не представляла, что нужно сказать, ведь один неверный шаг — и все пропало. Однако все, на что она в итоге сподобилась, это понимающе
— Я знаю, что выгляжу глупо, — продолжал Журавлев, не обращая на нее внимания, — но никак не могу побороть в себе странное ощущение надвигающейся катастрофы. И гуру этот на меня так странно смотрит! — со злобой выдохнул он.
— Странно?
— Ну да! Так, словно увидал покойника.
— В любом случае вы единственный, на кого гуру обращает внимание, — сдержанно улыбнувшись, заметила она. — Я так до сих пор, кроме его длинного носа, ничего не разглядела. Мне он показывает только профиль.
— Давайте поменяемся! — грустно предложил Журавлев. — Не могу его выносить. Глаза у него сверлящие. Сейчас вот так посмотрел, словно попрощался.
— В конце концов, чего вы ожидали, вы ведь чуть не поколотили его подопечного. А если честно, мне понравилось…
— Да бросьте! — отмахнулся он. — Никому я здесь не нравлюсь. Все считают, что я украл роль у Ганина. Каждый только и думает, какую бы подлянку мне подкинуть. Разве вы не чувствуете?! — Журавлев отвернулся от нее и уставился назад, на открытую дверь зала.
— Если вы об этих дурацких записках, то Лине вообще платье порезали, — Алена не знала, что еще сказать. Уверять его, что актеры театра его обожают и совсем не думают, что он поступил нехорошо, каким-то путем отобрав роль у Ильи, было бы делом бессмысленным, потому что это неправда, и Журавлев это хорошо знал.
— Все это направлено против меня! — уверенно заявил Журавлев. — Дело не в Лисицыной! Вот увидите, костюмами дело не кончится. Разве вы не чувствуете? — он посмотрел на нее так требовательно, словно ожидал какого-то определенного ответа.
— Что?
— Что?! — он перешел на шепот и обвел полутемный зал глазами. — Что-то зловещее нависло над всеми нами. Я ощущаю это каждой клеткой. Я чувствую затхлый запах беды, — глаза его светились каким-то странным, лихорадочным блеском.
Алена даже испугалась, не сошел ли он с ума. Но тут же взяла себя в руки, успокаиваясь мыслью о том, что Журавлев — актер и всего лишь играет роль. Такое часто случается с актерами. Она растянула губы в робкой, настороженной улыбке:
— Всему виной чьи-то неудачные шутки. Кстати, с вами разве никогда такого раньше не проделывали?
Но, похоже, Журавлеву было не до воспоминаний, он снова отвернулся к двери и разочарованно проговорил:
— Я думал, хоть кто-то меня понимает.
— Я не думаю, что вам следует обращать внимание на эти розыгрыши. В конце концов, ваш страх только разжигает азарт того, кто пытается вас запугать.
— Наверное, вы правы, — на удивление покорно согласился Александр и вздохнул, — хотя мне никак не удается казаться безразличным, — он снова вздохнул. — Ну да ладно, вы же хотите задать мне какие-то вопросы?
Алена
— Интервью с вами будет напечатано в декабрьском номере нашего журнала, как раз когда пройдет премьера «Гамлета», поэтому мои вопросы связаны в основном с этой вашей ролью и всем, что с ней связано…
— Я думаю, вы не станете писать про дурацкие записки и прочую дребедень, да?! — это был не вопрос и даже не просьба. Это было четко сформулированное условие только что составленного договора, который Алена, как журналист, должна была подписать. Она быстро заверила Журавлева в том, что ничего о теперешней нервозной обстановке в театре на страницы журнала «Оберег» не просочится.
— Ну хорошо… Начнем, — он так и не обернулся к ней, продолжая пялиться в сторону двери.
Алене даже показалось, что он кого-то ждет. Впрочем, особенно размышлять времени у нее не было Она быстро раскрыла блокнот, лихорадочно выискивая первый вопрос, который лучше всего задать в сложившейся полудоверительной атмосфере.
— Итак… — по-деловому произнесла она.
В этот момент Журавлев быстро кивнул кому-то позади себя и неожиданно резво вскочил на ноги.
— А знаете, — с совершенно несвойственной в последние дни жизнерадостностью заявил он, — кажется, скоро все наши неприятности с записками закончатся.
— Да?! — Алена ошарашенно посмотрела на него снизу вверх, не зная, что предпринять. Долгожданное интервью опять откладывалось — актер явно собрался уходить, а она ничего не может сделать, чтобы его остановить. Вряд ли он послушается, даже если она повиснет, уцепившись за лацканы его пиджака. Слишком уж решительным он выглядел.
— Да, — весело заверил ее Александр, протискиваясь по проходу и переступая через нее своими длинными ножищами, — кажется, я вышел на след неудачного шутника. Ждите сокрушительного скандала, потому что я почти уверен, чьих рук это дело!
— А наш разговор? — с отчаянием крикнула Алена, обращаясь к его удаляющейся спине. Она готова была разрыдаться.
— Подождите меня здесь, — донеслось до нее, — минут через десять я вернусь, и мы потолкуем. — Он вдруг обернулся в проеме дневного света и, наверное, улыбнулся, Алена это поняла по интонации голоса, лица его видеть она не могла — только темный силуэт в дверях. — Не обижайтесь, я скоро.
С этим она его и отпустила.
«Они танцевали долго, может быть, десять минут, может быть, два часа… Вдруг он начал рассказывать о своей книге. Она чувствовала его горячее дыхание у своего виска. Голос его звучал завораживающе. Он говорил так же, как писал, — искренне, красочно и четко. Симоне припомнились его недавно прочитанные строки: «Однажды она пришла на пляж Сан-Тропез. Музыка — волнительная и страстная — разрывала ночное небо. Танцующие пары кружились в тумане голубых огней. Тела людей содрогались в такт порывам ветра и барабанной дроби. И вскоре дам из высшего общества уже нельзя было отличить от уличных проституток. Свет потушили. Сначала на пять минут. В наступившей темноте слышались стоны. Когда фонари зажглись вновь…»