Самиздат
Шрифт:
В этот момент за глаза схватился Злой. Понимание того, что товарищу тоже плохо приободрило бывшего Веселого и он отойдя в сторону преисполнился надежды, что и его злого друга постигнет приступ паники. Но Злой повел себя странно. Сначала он долго пытался проморгаться, а потом на его глазах проступили слезы. Он словно сумасшедший тянул свои руки в пустоту и кричал: «Тимурка, Тимурочка, прости!»
Часть 7
Сначала я заглянул в лицо Веселого и меня замутило от черноты его души. Его скрутило от той боли, что лилась из моих глаз вместо слез, а меня замутило от его грязных желаний и подлых мыслей. Мне хотелось смотреть в его глаза
Как же ты постарел папа. Как же ты озлобился, папочка. Я смотрел в глаза родного отца и плакал, плакал по детски размазывая несуществующие слезы, с громкими всхлипами и искренностью доступной только детской душе. И в этот момент что-то произошло, как будто папа увидел меня. Его блуждающий взгляд споткнулся на мне и на его глазах навернулись огромные слезы. Он точно увидел меня! Он тянул ко мне руки и обливаясь слезами кричал: «Тимурка, Тимурочка, прости!»
Мой отец, который после моей смерти озлобился на весь мир и решил, что его враги безвинные собаки. Это он был угрюмым и злым все эти годы, это он убивал бедных собак пытаясь унять свою боль и злобу. Сейчас он плакал и злоба покидала его. Он смотрел на меня и его душа светлела. Он добрел, а за моей спиной росли крылья. Щенок умер и пришло мое время вновь покинуть землю. Мои крылья были небольшими, едва прикрывали лопатки, но их силы хватило чтобы моей душе оторваться от земли. Я взлетал все выше и смотрел вниз.
Там внизу мой отец лежал на земле и плакал прижимая к груди убитого щенка. Сегодня на земле стало одной доброй душой больше, а вместе именуемом накопитель появился еще один ангел с небольшими, но честно заработанными крыльями.
Я написал ее в запой, сидя на скамейке у обшарпанного подъезда старого дома. На два часа я словно провалился сам в себя и писал. Писал потому что, мне надо было. А когда написал… Прочел и выбросил. Скомкал листы криво исписанной бумаги и бросил мимо урны.
– «Ты что творишь, поскудник!», – закричал на меня кто-то сверху.
Я приподнялся и увидел, как на меня из окна первого этажа грозно смотрит старушка. Так я первый раз увидел Галину Петровну.
Глава 3
В тот раз я попытался исправиться, подобрал бумагу и кинул ее еще раз в урну, но мне помешал порыв ветра. Он подхватил измятые листы и загнал в открытую дверь подъезда.
– «Хулиган!», – закричала старушка и резво скрылась извиду.
Я представил, как она через пару мгновений выбежит из подъезда с веником и решил сбежать.
Писательский зуд отступил на долго, толи мне хватило той нелепицы, что я написал, толи работа и быт отвлекли меня от графоманства. Злополучную скамейку я тоже старался обходить стороной. Мне всегда было удобно проходить через этот не большой дворик по дороге на работу и обратно. Но мне казалось, что злая старушка все еще держит на меня обиду за мусор и подстерегает в глубине обшарпанного подъезда.
И я почти оказался прав. Однажды уже привыкнув к новому маршруту я не спеша возвращался домой по улочке параллельной опасному пути, как из-за угла старой бакалеи прям на меня выскочила та старушка.
– «А ну стоять!», – внушающим страх низким голосом просипела она и мертвой хваткой вцепилась в рукав моего пиджака.
Я еще не успел сориентироваться, а она уже потянула меня в сторону злополучного подъезда.
– «Бабушка, простите меня. Я больше не буду», –
Еще пару раз я пытался извиняться и просил отпустить меня, но старушка в ответ только усиленно сопела и тащила меня дальше. Возле скамейки, на которой я писал сказку она остановилась, отпустила мой рукав и тяжело дыша сказала: «Давай».
– «Что, простите?», – не понял я: «что давать?»
– «Сказки свои или рассказы, что у тебя есть там», – сказала старушка показывая пальцем на мой потрепанный портфель.
– «Почему нет?», – удивленно спросила она и села на скамейку.
– «Не пишу», – я пожал плечами и добавил: «не получается».
Бабушка пристально посмотрела на меня и сказала: «Я конечно не читала, больно мне надо. Но каракули твои, те что ты, паскудник, в подъезд забросил».
– «Так я не бросал, это ветер», – пытаясь оправдаться перебелил я старушку.
– «Цыц!», – цыкнула она и продолжила: «каракули те я соседу отдала. Он причитал и сказал, чтобы я еще принесла. Он мне подписку на Комсомолку оплатит если принесу, годовую».
– «Ему понравилось?»
– «Ну не то что бы понравилось», – ответила старушка: «он так сказал: «Нелепица конечно, но занятная». Так что давай мил человек неси еще».
– «Правда нет больше».
– «Тогда напиши и неси. Завтра. Сосед сам тебя примет, а мне подписку. Не подведи старуху, паскудник», – сказала бабушка и так улыбнулась мне крупными прокуренными зубами, что я решил не подводить ее.
СКАЗКА №2
Ева старалась дышать глубже, чтобы унять колотившую ее дрожь. Ее нервы словно перетянутые струны гитары натужно гудели в ожидании когда же им можно будет лопнуть под рвущими движениями сухих пальцев музыканта. Она бы с удовольствием сейчас впала в беспамятство или даже сошла с ума, но у нее дети. И их надо кормить. Мысли о вечно недоедающих малышах придали ей сил и она наконец успокоилась.
Она еще раз осмотрела свое новое место работы. Небольшая металлическая комната с покрытым керамической плиткой полом. Почти всю площадь стен и потолка украшали тонкие узоры ржавчины. Особенно буйно она разрасталась по углам уничтожив в них все намеки на покраску. Ржавчина уже давно стала главной бедой их «Ковчега», но если в основных помещениях с ней старались бороться, то в этой комнате борьба была давно проиграна. Благо яркие лампы дневного света низко свисающие из под потолка разгоняли унылость этого места в темные углы и под сверкающие нержавейкой разделочные столы.
Ева аккуратно разгладила на коленях толстый потертый клеенчатый фартук тускло-желтого цвета. Ева несколько раз стирала этот ужасный передник с хозяйственным мылом, но он все равно ужасно вонял тухлятиной и мерзко прилипал мокрой изнанкой к голому телу. Она должна носить фартук на голое тело, это было одним из условий получения этой работы. Причем не самым мерзким. Ей пришлось целый год спать с этим ублюдочным Петром Александровичем. С этим старым жирным боровом, но это все ради детей. В моменты тошнотворной близости с трясущимся от вожделения и отдышки стариком она думала о них и этой работе. Слава богу непомерная похоть этой свиньи была обуздана старческой немощью и омерзительные визиты Петра Александровича становились все реже и реже. Но все же в надежде на возрождение своего либидо он заставил ее носить этот фартук на голое тело.