Самки
Шрифт:
– Я – за. Потом. А сейчас… – Она сунула руку под укрывавшую Эдика простыню.
– Маречка, через минуту.
Он протянул руку к брошенной на пол рубашке, вытащил из нагрудного кармана пачку купюр, не считая – все равно больше с собой не было, – положил на подоконник.
– Доживешь до завтра?
– Это как проститутке за визит? – хихикнула Маша.
– Ну зачем так? Мы же теперь семья. Ты наша. Ты моя сестра.
– Я твоя…
Через полчаса они молча лежали, крепко вжавшись друг в друга. Еще через десять минут Эдик наконец решился спросить, как дела. Маша очень не хотела рассказывать, но Отвертка очень хотел знать.
Талантливый
На все Машины попытки не то что объяснить, чем это может закончиться, а просто поговорить, Саша лишь пожимал плечами: «Ты просто не въезжаешь, я сильнее героина, могу бросить в любой момент». Но после первой попытки бросить, естественно, была ломка, и Саша навсегда забыл о своей «силе».
Ну а дальше – сплошная классика. Сначала возросла доза, потом началась хроническая нехватка денег, поскольку обиженный на весь мир Саша, разумеется, посчитал ниже своего достоинства работать в вычислительном центре и тем более «гнуть спину на малограмотного коммерса», а даже самые большие Машины гонорары за статьи не покрывали увеличивающихся запросов.
Уходить? Даже не попытавшись ему ничем помочь? Не для Маши. Даже если б она не любила его – а она любила – не смогла бы оставить. Даже понимая, что он фактически уже умер. Даже зная, что, оставаясь с ним, она разрушает и свою жизнь, и так уже превратившуюся для нее в нескончаемый и безрезультатный ряд попыток спасти любимого. Или нет: через несколько лет уже не любимого, а совершенно чужого человека, с которым делила только крышу. Ведь для него мир сузился до схемы: «поставиться – найти денег – поставиться». Ему никто не был нужен, он никому не доверял, ради денег готов был обманывать, предавать, убивать. Единственное, чего боялся, – это остаться без дозы. Наркотики называл «хлебом». И если раньше сообщение о смерти знакомого от передозировки вызывало чувство страха, то теперь с завистью говорил: «И где это он такой порох достал? Мне б такого».
И наконец, тоже достал. Вчера.
А потом наступили странные, ни на что не похожие дни и ночи.
Каждый вечер он звонил ей еще из машины и уже через неделю перестал удивляться, увидев на темной клетке настежь распахнутую дверь. Маша в длинной домашней футболке стояла на пороге, освещая лестницу своей лучистой улыбкой. Непослушные русые волосы перевязаны зеленой лентой, руки протянуты вперед.
И каждый вечер Эдик опускался перед ней на ковер. Губы касались ее колен, медленно скользили вниз, к обнаженным стопам. Накрывал голову футболкой, сквозь ткань ощущал ее руки, гладящие нечесаные волосы.
– Маречка, ты не худеешь?
– Ну что ты, милый! Смотри, какой
– Маря, маленькая-худенькая…
Он не узнавал себя здесь, и даже боялся этого состояния, но его безумно тянуло к таким первым минутам, когда приходилось закрывать глаза, чтобы не огорчать ее своими непросохшими ресницами. Как только он ее видел наедине, как-то заостряло, стачивало внутри.
И не хотелось подниматься с колен – в полный рост Маша была ему едва по плечо.
– Ты как себя чувствуешь, милая?
– Хорошо! Ну пожалуйста, хватит, знаешь ведь – не могу я про эту хренотень. Дай я лучше к тебе приклеюсь!
Маша броском опускалась вниз, сдергивала футболку, крепко обнимала… Не было еще случая, чтобы они с самого начала дотянули хотя бы до лежака в комнате. Ковер в прихожей стал для них поляной первой любви. «Ой, дверь не закрыли!» – всегда вскрикивала Маша минут через десять.
Через час они, наконец, добирались до дивана. Отвертка, прикрыв глаза, лежал под покрывалом. Маша, быстро собрав с ковра в прихожей и повесив в шкаф его «черную форму ада», уже ныряла в душ и садилась рядом, закутанная в огромный пушистый халат. Одной рукой она поглаживала его по лбу, другой аккуратно расчесывала его вконец спутавшиеся на ковре волосы. И начинала рассказывать о своих обыденных дневных приключениях – о ссоре с выпускающим редактором, о новой выставке, о поездке к коннозаводчику… Ее удивительный голос, вообще-то детский, но чуть хрипловатый от курева, журчал как тихая, но веселая мелодия из старой кинокомедии.
– …А потом показал совсем маленького жеребенка. Он всего несколько дней назад родился. В общем, статейка выйдет вполне сносная, особенно если фотки получились…
– Маречка, любимая, – стряхивая сон, проговорил Эдик. – Так тебе еще работать?
– Так готово почти. Вот тебя уложу, сяду опять, посижу часок и закончу.
– Ты же опять не выспишься.
– Ну и что? Я ведь двужильная. А за час-полтора закончу. Главное – тебе выспаться!
Так не бывает, в который раз подумал Эдик. Это сказка, сон. Не мог он такого заслужить ничем в своей сумбурной жизни.
– Маречка, не уходи.
– А я не уйду никуда. Ты давай спи. Я закончу, и к тебе. Вместе будем до самого завтра. Ну, до утра то есть. Тебе не рано вставать?
– Маря, ложись ты, пожалуйста. Давай я за тебя напишу, все ж – профи. И вообще, какого черта ты там работаешь, можно подумать, я не могу тебя…
– Милый, не занудствуй.
Она снова целовала Эдика в лоб, тянулась к выключателю и усаживалась за компьютер. И так каждый день. И это был не сон.
21 августа 2007 года
Эдик Самарин – Отвертка
Отвертка закончил ворковать с Машей и вернулся назад.
Спасибо, Маря, что дала передышку от общения с этим фанатиком коллективизма, устало подумал Ученый. А вслух сказал, не давая начать прерванный разговор:
– Эдик, главное, что вся кадка – ты, я, Беседа и Колокольчик. Только между своими. Это – наглухо, и не обсуждается.
Отвертка вскинул на Ученого обжигающе-острый взгляд:
– Босс должен знать. Все. Да он по-любому узнает.
Михаил стиснул зубы, но Эдик, как обычно, не дал договорить:
– Но узнает – после. Я должен буду отчитаться. А это можно сделать уже по результату. Так даже логичнее. Короче, когда приехать? И куда? А звонить надо? Или сразу? Подожди, так брать мне парней?