Самки
Шрифт:
– Да. Заметь – почти смущаются. Нет у них ощущения непрерывности, нет осознания общности. Где-то слышали звон. Про Александра Невского, про Сергия Радонежского. Услышали, поверили, уперлись. И поди им объясни, что в натуре у истоков стояли Альбрехт Медведь и Генрих Лев. Хотим того или нет, есть медицинский факт.
Теперь молчала Маша. Это напрягло Эдика – он знал, что Маря способна ответить. Но ответить вопросом, который может задеть.
– Маря, не стесняйся этого сказать. Мы ведь с тобой знаем: это не так. Были наши и у нас, да еще какие! Князь Василько, Михаил Тверской, Дмитрий Шемяка, Василий Косой – одни кликухи,
– Yes! – крикнула Марго и эффектно пощелкала «мышкой», сохраняя текст. – Можно отправлять! – Она развернулась на компьютерном кресле и с серьезной улыбкой взглянула на Отвертку: – Милый, а теперь подумай и скажи в натуре: тем ли занимаешься? А главное, то ли по-настоящему ценишь?
– Ты о чем? – спросил он, выигрывая время, поскольку прекрасно знал, о чем.
– Сам ведь говоришь: не рассказывали… рассказали не то… мы не знаем… а должны знать! Ну и от кого же узнать, если не от тебя? Ты ведь идеолог. Почему ты не делаешь того, чего без тебя не сделает никто?
Эдик отложил исчирканный блокнот и выпрямился:
– Маречка. Ни ты, ни я не поверим идеологу, который не прошел низов. Не испытал своей идеологии в реальном жизненном деле. Полбутылки цена тому, кто, ни разу не встав в оцепление, зовет других идти в бой. Ни разу не наклеив на стену листовки, пишет программу-максимум.
– Милый, а ты сам этих низов не прошел? Как еще надо тебе испытывать идеологию? Скольких испытаний не хватает?
Да лучше бы поменьше, устало подумал Эдик.
Вдруг Маша соскочила с кресла:
– Мы ведь еще подумаем про это? И обязательно решим что-нибудь! Подожди-ка!
Она стремительно выскочила из комнаты. Эдик рефлекторно поднялся с дивана. Дверь со свистом распахнулась вновь, пропуская выпрыгнувшую из душа Машу, необутую, в чем мать родила.
– Тебе не хочется спать? – спросили они друг у друга.
– Мне с тобой хочется, – ответили они друг другу.
Отвертка, не глядя, включил музыкальный центр. На своем.
Только раз бывает в жизни встреча, Только раз судьбою рвется нить. Только раз в весенний тихий вечер Мне так хочется любить…Они, не сговариваясь, вцепились друг в друга и медленно закружились. За окном начинало светлеть.
И вдвоем по тропе Навстречу судьбе, Не гадая, в ад или в рай, Так и надо идти, Не страшась пути, Хоть на край земли, Хоть за край!На улице было светло. Маша и Эдик уже много раз меняли темп и теперь двигались в быстром ритме, так и не присев от начала. У обоих так было впервые.
Но вот Маша прыгнула на диван, перевернувшись через голову, и блаженно заулыбалась в потолок. С такой же улыбкой Эдик опустился
Трель мобильника иглой вошла в мозг. На втором звонке Отвертка продрал глаза и увидел над собой улыбающееся лицо Маши. Она уже сидела рядом, будто так и не ложилась.
– Вот кто соня у нас! – наклонившись, она чмокнула его в переносицу. – А ну-ка чай пить.
Эдик автоматически глотнул из дымящейся чашки, которую Маря поднесла ему прямо к губам. Приготовить-то когда успела?
Продолжая надрывно повизгивать, мобильник настырно требовал внимания.
– Спасибо, Маречка. Дай трубочку.
Увидев цифры номера, он судорожным движением нажал зеленую кнопку.
– Выдрыхся? – как обычно, без «здрасте», жизнерадостно проорал Колокольчик. – Машку свою еще не затрахал?
Эдик стиснул зубы:
– Я не у Мари.
– За вранье пи… отдельная будет. Но потом. Короче, бросай все, срочно ко мне. Поедем к Перст… к Михаилу Николаевичу. Уж не знаю зачем, но сказал, ты ему теперь снова нужен. Пиар-р-ретик… Не вздумай опоздать.
Дисплей телефона уже погас, но Эдик продолжал лежать с трубкой в руке, осваивая услышанное. Маша внимательно смотрела в молчаливом ожидании.
Отвертка резко поднялся, хватая ее за плечи:
– Милая, любимая, вот он. Наш настоящий час.
21 августа 2007 года
Джон Цыдыпжапов – Беседа
Михаил уже выпил несчетное количество чая, забил окурками пепельницу и мусорное ведро, а Леси с Беседой все еще не было. Снова звонить не хотелось. Два часа назад они разговаривали последний раз – уже на подъезде к Москве. Ясно, пробки, но все равно, почему же так долго?..
Хлопнула входная дверь. И вот уже Леся повисла на шее, за ее спиной широко улыбался Беседа.
Господи! Как же он изменился!
Нет, не постарел, не поседел – возмужал. Сквозь растрепанные Лесины волосы Ученый рассмотрел широкие, каких раньше и представить было невозможно, мускулистые плечи, спокойный, незамутненный сомнениями и неуверенностью взгляд умных внимательных глаз, твердую решимость когда-то круглого и безвольного детского подбородка. И будто догадавшись, о чем он думает, Леся громким театральным шепотом сообщила:
– Он такой крутой стал, просто диву даюсь…
Джон ждал возле вагона с охапкой цветов. Ей даже подумалось, что так он стоит на перроне уже не первый час – с тех пор, как получил ее телеграмму и примчался на вокзал.
Он, как всегда неловко, сунул ей в руку букет, растерянно, не зная, чем теперь занять освободившиеся руки, посмотрел на нее:
– Как доехала? – спросил, как всегда невпопад, и смутился.
Леся грустно улыбнулась, слегка наклонилась и поцеловала в лоб:
– Пойдем куда-нибудь, поговорим.
Центральный зал Московского вокзала в Петербурге только поначалу показался похожим на Ленинградский. Здесь все было не так: вместо дешевых, грязных забегаловок и непрезентабельных киосков – бизнесцентр, магазины с книгами, цветами, сувенирами, на постаменте – бронзовый бюст Петра; народ перемещается чинно, как бы подчеркивая традиционное достоинство жителей культурной столицы, без излишней суеты и толкотни; даже челноки и мешочники какие-то необычно тихие и несуетливые.