Самозванец
Шрифт:
Гайдук, доставивший меня вполне живого под боярынины очи, приказал спешиться перед главной каретой и ждать, когда госпожа соизволит меня пригласить для разговора. Это было уже слишком. Такого я не видел даже при царском дворе Годуновых, по сравнению с тем, что было здесь, бывшим, на мой взгляд, довольно простым и демократичным. Конечно, и там выделывались: бояре и приближенные водили юного царя под ручки, но в основном там была чистая показуха и исполнение правил протокола. Здесь же какая-то неизвестная боярыня устраивала себе императорский выезд, да еще пыталась унизить ожиданием у кареты
– Передай боярыне, – сердито сказал я какому-то активному холопу, попытавшемуся стащить меня с лошади за ногу, – если она хочет со мной поговорить, то пусть выйдет сюда. Мне до нее нет никакого дела!
Говорил я это нарочито громко, так, чтобы услышали в карете, а когда пара ретивых слуг полезла к моему донцу, навел на них пистолеты с дымящимися фитилями. Такого намека оказалось достаточно, чтобы отбить охоту выслуживаться даже у самых верных холопов.
Как оказалось, моё заявление в главной карете услышали и твердую позицию оценили. Только что я собрался ехать дальше, как из дверцы кареты выскочило и сбежало по высокой лестнице вниз существо прекрасного пола в таком боевом макияже, что я едва удержал на месте лошадь. Лицо существа было белее мела, щеки пылали багрянцем, черные, широкие брови начинались от переносицы и доставали до ушей.
Остальные прелести красоты несказанной я оценить просто не успел. Коралловые (или как их там еще называют?) губки раскрылись, и из них полетели пулеметные очереди визгливых фраз. Смысл всей этой тирады был в том, что я невежа и нахал, который не может оценить чести, которую ему оказывают, призвав под ясные очи самой боярыни Марии Алексеевны.
Кто такая эта великая Марья Алексеевна, я не имел понятия и не совсем понимал, чего ради ко мне пристают. В конце концов, разбойники, сидящие в лесу, не повод, чтобы заставлять случайных путников ждать аудиенции возле боярской избы на колесах.
Чернобровая красавица, между тем, продолжала пронзительно вопить, как становилось понятно из текста, исполняя панегирик в честь своей хозяйки, дабы та поняла и осознала и свое величие, и восхищение, которое она вызывает у своей верной холопки.
– Эй, ты, – грубо оборвал я достойную женщину. – Заткнись и позови свою хозяйку!
Такое неуважение не смогла бы снести никакая женщина, но моя новая знакомая почему-то заткнулась и шустро вернулась в карету, что лишний раз подтвердило: понятие холопства не имеет половых различий. Только что исчезли из вида желтые сапожки и полные икры радетельницы боярского величия, как в дверях кареты возникло новое прелестное видение, теперь, как я понял, сама госпожа. Боярыня была дамой лет сорока с полным, круглым лицом, так же, как у придворной красавицы, украшенном всеми цветами радуги. Большего о ее внешности я ничего сказать не смогу. Все остальное состояло из мехов, шелков и парчи. На мой вкус, для жаркого лета вот так, за раз надевать весь арсенал женской привлекательности было тяжеловато. Но, как известно, о вкусах не спорят.
Мария Алексеевна с высоты своего положения (карета была так высока, что я, даже сидя на крупном коне, оказался ниже ее колен) сверху вниз осмотрела меня и вяло махнула рукой, что, скорее всего, означало приглашение.
Отказать даме, тем более
Остановившись в дверях, я отвесил учтивый поклон хозяйке и всей остальной компании. Однако тотчас понял, что его глубина явно не соответствовала статусу и претензиям боярыни. Она, не ответив мне даже кивком головы, строго спросила:
– Ты кто таков?
– Князь Крылатский, – со значением представился я, используя свою старую феньку с княжеским Достоинством. То, что такого княжеского рода никогда не существовало на святой Руси, меня нисколько не смущало, на снобов действовала сама магия княжеского титула.
Марья Алексеевна услышав, кто перед ней, заметно смягчилась.
– Знаю князей Крылацких, – соврала она, – хороший род, однако, мы, Хованские, выше.
Мне спорить с дамой было никак не с руки, к тому же о Хованских я слышал только в связи с одноименным кладбищем в Москве, потому согласно кивнул.
– У меня к тебе, княгиня, просьба, помоги выручить от разбойников моих людей!
– Каких еще разбойников? – испуганно воскликнула Марья Алексеевна. – Кто разрешил?!
Кто разрешил разбойникам разбойничать, я не знал, потому на вопрос ответить не смог, попросил снова:
– У тебя много гайдуков, прикажи им мне помочь, мы разбойников разом выкурим из леса.
– Почему мне сразу не доложили? – истерично воскликнула Хованская. – Позвать немедленно сюда воеводу!
Давешняя раскрашенная холопка метнулась к выходу, оттолкнула меня и кубарем слетела с лестницы. Тотчас стали слышны ее пронзительные крики.
– Это что такое творится! – растерянно говорила боярыня, обращаясь ко мне, как к арбитру. – Без ножа ироды режут! Как можно в лес ехать, где разбойники разбойничают!
– Дай мне с десяток гайдуков, и я их разгоню, – опять попросил я, но без уверенности, что вообще буду услышан.
В дверях кареты показалась усатая голова моего дорожного знакомого. Он поднялся по лестнице и остановился в дверях, смущенно переминаясь с ноги на ногу.
– Звала, государыня-матушка? – проникновенно спросил он боярыню.
– Что же ты, Василий, такое творишь? – плачущим голосом воскликнула матушка. – Вот князь рассказал, что тут в лесу полно разбойников, а ты ни ухом, ни рылом! Это как так понимать? Смерти ты моей хочешь?!
– Матушка! – заорал в полный голос лупоглазый. – Не вели казнить, вели слово молвить!
– Ладно, чего уж там, говори, – разрешила она, – только смотри, не ври!
– Я как о разбойниках услыхал, тотчас приказал поворачивать назад. Не один волос с твоей мудрой, прекрасной головки не упадет!
– А вот князь людей просит, хочет разбойников воевать, – капризным голосом произнесла Хованская. – А ты еще говоришь!
От всего этого бреда я заскучал и понял, что зря потерял драгоценное время. Потому, не прощаясь, спустился на твердую землю.